Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 73)

– Да ну, Эрнест, поезжай. Ты человек, не стесненный в средствах. Тебе это куда как проще. Ты сам распоряжаешься своим временем и можешь поехать куда угодно и когда угодно, так почему бы не съездить в Рестборн?

– Рестборн – последнее место, куда мне хочется ехать, – ответил я.

Но в итоге поехал.

До чего же вульгарен этот городок! Нигде пролетаризация английской расы не достигла такого размаха (пока не достигла), как в Рестборне. Это апофеоз безвкусицы. Я не мог думать об этом без содрогания, а когда добрался туда, все оказалось даже хуже, чем мне запомнилось, – с моим восприятием человека среднего класса, я бы назвал это выставкой подделок всевозможных удовольствий. И ведь не сказать, что жизнь там дешевая – совсем напротив. Казалось, все просто сорили деньгами. Но как же уныло проходило это занятие, способное доставлять иногда столько радости! Вся тамошняя публика – холеная, разодетая, загорелая, умасленная (иногда в обоих смыслах этого слова) – слонялась по набережной, и среди них не было ни единого человека, которого пожелал бы запечатлеть фотограф, тем паче биограф.

Я с облегчением присел за столик в «Кафе Ку-ку»: ведь стул есть стул, а усталость есть усталость, как бы ни пыталось плебейское сознание лишить реальности большинство объектов и чувств. Ее там не было. Дорис Блэкмор там не было – это я понял сразу. Тяжесть пяти часов и пяти фунтов стерлингов, выброшенных на железнодорожный билет и такси, обрушилась на меня с такой силой, что я застонал в голос. Помимо общего разочарования меня мучило еще кое-что, в чем я тогда не мог и не хотел себе признаться. В глубине души я питал надежду увидеть эту официантку. Зачем? Перекинуться с ней парой слов? Дать ей понять, чем она меня не устроила? Или устроила? Я не знал. Но одолевшее меня сожаление было столь безмерным и нестерпимым, что я решился на то, что считал невозможным, пока ехал в поезде, – во всяком случае, невозможным для себя. Будь моя совесть чиста (а я почему-то чувствовал, что это не так), все было бы довольно просто: всего лишь несколько слов, сказанных между прочим, словно такой вопрос был совершенно естественным, – и все, дело сделано. Однако в поезде, сколько бы я ни проговаривал про себя эти слова, какое бы безразличие ни напускал, я не мог произнести их вслух. Теперь же я понял, что смогу, и, оплатив счет, подошел к женщине, которая, похоже, была здесь главной.

– Вы не подскажете, что стало с официанткой… кажется, ее звали Дорис Блэкмор… которая здесь работала раньше?

При этих словах лицо женщины напряглось, и она отрывисто проговорила:

– Боюсь, не скажу. Она уволилась, уведомив нас за несколько дней. Разумеется, мы ей не выплатили за неделю.

– И как давно это было?

– Думаю, больше месяца. Она сказала, что с нее хватит, а ведь она зарабатывала тут очень даже хорошие деньги. Они все такие – нельзя на них положиться. Любая блажь, надуманная обида, новый приятель – никогда не знаешь, в чем дело, – и вот их уже и след простыл.

– Жаль, – сказал я. – Она казалась приятной девушкой.

Управляющая поджала губы и пожала плечами.

– Не приятней остальных. Они все испорченные, если хотите знать мое мнение.

– И вы не знаете, куда она уехала?

– Извините, ничем не могу вам помочь.

Что ж, больше я ничего не добился. Я рассказал обо всем Томасу Генри (который должен был притвориться, что сам наведался в Рестборн), чтобы он сказал Эдварду, что это Лицо, если можно так выразиться, обезличилось. Искать бесполезно, уж лучше сразу его забыть. Так Томас Генри и сделал, однако Эдвард не желал соглашаться, что последующие поездки в Рестборн ничего ему не дадут. Как и мне, мысленно добавил я. Эта поездка была для меня словно болячка, «которая приятна нам, хоть причиняет боль»[81], как сказала шекспировская Клеопатра: она беспокоила не только сама по себе, но и из-за контраста с окружающими здоровыми тканями.

В то время у меня была квартира в районе Найтсбриджа, выходившая окнами на Гайд-парк, и я завел привычку для здоровья совершать ежевечерний моцион в парке перед сном. Обычно я прогуливался между углом Гайд-парка и Веллингтонскими казармами, но прогуливался не в одиночестве, а в числе прочих особ, отнюдь не думавших о собственном здоровье. Кто-то сидел на скамейке, кто-то стоял, кто-то прохаживался по аллеям, а некоторые приезжали и уезжали в машинах, и те прижимались к краям тротуара в особой интимной манере и каким-то образом – вероятно, выделяя туман аморальности, – затемняли окружающий воздух. Я ничего против них не скажу, из страха обидеть благодушных людей, проповедующих принцип «живи и дай жить другим», но, прогуливаясь рядом с ними, я собирал полные уши «приветиков», «дорогуш», «голубчиков» и прочих оборотов, традиционно пускаемых в ход «ночными бабочками», и это очень меня утомляло. В самом деле, если бы не мое упрямство и уверенность в том, что я имею на этот парк не меньшее право, чем они сами, я бы направил свои стопы куда-нибудь еще.

Когда со мной заговаривали, у меня не находилось, как у некоторых мужчин, готовой фразы для вежливого отказа, – я уклонялся, увертывался или шел дальше с каменным лицом. Но в один из вечеров моя искусительница поднялась со скамейки в нескольких ярдах впереди и встала передо мной, преградив мне путь.

– Привет, голубчик, – сказала она.

Не окажись ее лицо почти вплотную к моему, я бы узнал ее раньше. Не будь я так отстранен, я бы узнал ее раньше.

– Дорис Блэкмор! – наконец сказал я.

– Она самая, – ответила она. – Я вас видела несколько раз, когда вы бродили вечерами, нагуливая сон или еще для чего, и подумала: «Почему не я?»

– Я прихожу сюда не затем, чтобы снимать женщин, – возразил я.

– Я так и подумала, но нельзя быть уверенной, у меня мало опыта. Даже те, кто постарше, не всегда могут понять.

– В самом деле не всегда, – пробормотал я.

– Не важничайте. Возможно, и вам что-то нужно – другим же мужчинам нужно.

Я ничего не ответил.

– Знаете, – продолжала она, – вы первый, кого я узнала в лицо с тех пор, как оказалась в игре.

– В игре?

– Ну, на промысле, на панели – есть много названий для этого дела.

– Я мог бы сказать то же самое. Вы единственная, кого я узнал в лицо в этой толпе.

– Вы счастливчик, – беззлобно произнесла она. – Вы можете выбирать, а вот мы… Что ж, до встречи. Рада была повидаться.

Она засеменила прочь той особой напряженной походкой, характерной для всех этих женщин, но я нагнал ее и спросил:

– Почему вы вообще занимаетесь этим делом?

– Ой, не знаю. Что-то новое, по-любому. Рестборн мне осточертел. После того, как вы пришли в кафе…

– Да? – сказал я.

– Ну, я просто почувствовала, что хочу заниматься чем-то другим. Вот и все.

– Это вам тоже осточертеет.

– Здесь больше разнообразия и больше денег, между прочим. Некоторые из нас делают по сорок фунтов в неделю. Я уж лучше пойду с кем-то до конца, чем буду трепаться с каждым за чайным столиком. Кое-кто из мужчин чувствует себя мужчиной уже потому, что его завлекают. Кто-то приходит просто на нас посмотреть. Мы не такие уж плохие. Я слышала об одной лесби, которая вызвала подкрепление, свистнув в свисток полицейского, когда ему дали в пах и он не мог пошевелиться.

– Я вас не осуждаю, – сказал я, – и их тоже не осуждаю.

– Это не плохая жизнь. Большинство мужчин – это рты и штаны. Мне самой больше нравятся штаны, если вы понимаете, о чем я.

– Точнее, без штанов.

– Да, наверное, так. Что ж, пока, мистер как-вас-там. Вы мне не представились. Лондон такой большой. Приятно думать, что мы соседи.

– Послушайте, – сказал я.

– Мне больше нельзя терять время. За мной придет Большой Гарри.

– Вы здесь каждый вечер?

– Да, пока меня не отправят куда-то еще.

– До свидания и удачи, – сказал я и пожал ей руку. – Возможно, мы еще увидимся.

Как правило, во время таких прогулок мои мысли текут своим чередом. Но в тот раз они то и дело возвращались к проблеме Дорис и Эдварда, проводя прямые от меня к ним и образуя угол, который, когда я в него вошел, приобрел все достоинства и полноту треугольника. Но я был условным участником. Та нежность, которую я испытывал к Дорис-официантке, не распространялась на Дорис-шлюху, – я видел в ней лишь представительницу профессии, к которой относился без всяких сантиментов. Досада, угрызения совести – вот что я испытывал, гадая, не мог ли мой визит в Рестборн, когда я отнесся к ней так холодно, оказаться той последней соломинкой, которая переломила хребет ее порядочности – если она тогда еще была порядочной.

Но Эдвард, этот человек-загадка, придал бы он значение ее занятию, если у нее было лицо его мечты? Как большинство людей его круга, Эдвард имел солидное состояние. Мы все принимали как должное, что любой из нас может позволить себе неограниченное количество джина и вермута или любого другого напитка, подходящего к случаю. Эдвард потерял некоторые деньги из-за брака с Мэри, поскольку те средства, которые он отписал ей по дарственной, вернулись к нему после ее смерти с серьезными вычетами: налоговое управление своей доли не упустило. Не раз, в моменты откровения, он прославлял мудрость растратить все свои деньги в течение жизни, и кое-кто к нему прислушивался. «Но, – говорил он, – большинство моих друзей – мои ровесники и обеспечены даже лучше меня, так что куда все это девать? Я должен отдать часть себя вместе с этим подарком, иначе какая в нем радость? Но почти все, кого я знаю, ярче меня как личности – куда уж больше». Для нас это сделалось своего рода игрой: подыскать для Эдварда возможную наследницу. Высказывалось множество престранных предложений, хотя до него они, разумеется, не доходили. Он был прав относительно своей безличности: он казался реальнее, когда о нем говорили, чем когда он присутствовал рядом. Он сам называл себя изобретением своих друзей. Но токи его души текли в тайном русле, невидимом для нас.