Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 72)
– Сам ты, похоже, отнюдь не проникся к ней такой уж неприязнью.
– Я? Знаешь, дружище, меня позабавила эта история в целом, но только благодаря ее краткости. Если бы мне пришлось провести еще пять минут в ее обществе, я бы, наверное, умер.
– Ты никогда особенно не любил женское общество.
– Во всяком случае, не таких женщин.
– Это ему решать. Суть в том, что мы должны дать ему шанс. С Мэри он был безгранично счастлив. Он отдавал ей всего себя. Он живет ради единственного человека, а мы, все остальные, для него просто тени. Сейчас он эмоционально изувечен, парализован. Если бы ты знал, как пуста его жизнь…
– Я этого не знаю, и ты не знаешь.
– …Ты бы понял: все что угодно лучше этой бездны, этой вселенской пустоты,
– Откуда тебе это известно?
– Разве это не очевидно? Ты вполне самодостаточен. Тогда как он…
– И все равно я не стану ему говорить.
– Тогда я скажу. Но сперва напомни. Она работает в Рестборне, в «Кафе Ку-ку», и ее зовут…
– Я забыл.
– Но ты только что говорил.
– Ну, а теперь забыл. И прошу тебя, Томас Генри, не упоминать меня в связи со всем этим. Я тебя умоляю…
– Ну хорошо, я не буду тебя вмешивать.
– Да, ради бога, не надо.
– И я также возьму на себя всю вину и ответственность, если дело выгорит.
– Что выгорит?
– Ну, если Лицо подойдет.
В следующий раз я увидел Томаса Генри через несколько дней, в компании других людей, и поговорить нам толком не удалось. Я понимал, что избегаю его, и думал, что он избегает меня: но почему? А когда мы увиделись с Эдвардом, я неожиданно для себя предложил ему пообедать вместе.
– Может, в следующую субботу?
– Дай-ка сверюсь со своей книжечкой, – сказал он. – Боюсь, в субботу я занят.
– Ну, тогда в субботу через неделю.
Он перевернул несколько страниц.
– Я снова буду занят. Глупо, да?
– Я знаю, тебе нелегко выкроить время на неделе, – сказал я, – но как насчет среды?
– Насчет среды я пока не уверен, – уклончиво ответил он. – Я скажу, когда выясню.
– Не хочу показаться назойливым, но я был бы рад пообщаться с тобой. Ты ведь иногда выбираешься на обеды с друзьями, да, Эдвард?
– О да, – произнес он в своей обычной вежливой манере, отгораживавшей его от других людей, – но как раз сейчас у меня больше встреч, чем обычно. Я сообщу тебе насчет среды.
Черед пару дней он позвонил и сказал, что не сможет со мной увидеться. Я расстроился сильнее, чем ожидал, ведь, хотя Эдвард мне нравился, раньше я не искал встречи с ним так настойчиво.
Снова увидев Томаса Генри на одной из вечеринок, я не дал ему улизнуть.
– Как там Эдвард? – спросил я. – Ты рассказал ему о наших друзьях в Рестборне? – Я использовал множественное число из предосторожности: это звучало не так компрометирующе.
Но он с опаской огляделся и пробормотал:
– Лучше не здесь. И у стен есть…
– Никто тебя не услышит, – возразил я, перекрикивая общий гвалт. – Я и сам тебя едва слышу.
Но он упорно молчал, и тогда я уговорил его пообедать вместе на следующий день.
Он рассказал мне странную историю. Вопреки ожиданиям, случившееся его не обрадовало, и он был настроен отрицать все обвинения.
– Я не мог предположить, что произойдет, – оправдывался он. – Я действовал из лучших побуждений.
– Никто не приносит столько вреда, как те, кто старается делать добро, – произнес я, цитируя епископа Крейтона.
– Ты никогда не подвергаешь себя такому риску, – ехидно заметил он.
– Ну, в этом случае, да, пожалуй, – ответил я. – И я тебя предупреждал.
Видя, что мы вот-вот поссоримся и тогда он ничего мне не расскажет, я поспешил его утихомирить: мало что может так подогреть злость на других, как злость на самого себя.
Они с Эдвардом играли в бридж, и тот опять начал рисовать это лицо. Томас Генри не стал ничего говорить, но потом, когда Эдвард подвозил его домой, он набрался храбрости и сказал, что видел одну девушку, чье лицо напомнило ему лицо с рисунка Эдварда, – он не уточнил, что оно напомнило ему Мэри, и теперь я понимаю, что никто из друзей Эдварда не отмечал при нем это сходство, хотя между собой мы говорили об этом не раз. Эдвард спросил его, где он ее видел, и Томас Генри сообщил ему адрес, но не назвал ее имени, потому что я его забыл.
– Ты ему этого не сказал? – спросил я.
– О, нет. О тебе я не упоминал, как и обещал.
Затем Томас Генри спросил, не хочет ли Эдвард ее увидеть, и тот ответил, что не уверен. Он также пояснил, что рисование было его причудой, от которой он избавился, когда женился. Он сообщил это ровным тоном и сменил тему. Но когда они снова увиделись с Томасом Генри, Эдвард сказал ему, что ездил в Рестборн.
– О! – воскликнул я.
– Да, но пташка улетела. В кафе не было ни одной девушки, хоть как-то на нее похожей. Он ездил в Рестборн три субботы подряд и еще два раза среди недели, якобы по работе, – итого пять раз, – но так ее и не увидел.
– Она могла взять отпуск, – предположил я, – как раз на те три субботы. Сейчас ведь август.
– Я об этом говорил, – сказал Томас Генри, – и он собирается попробовать снова. Он бы спросил кого-нибудь о ней, если бы знал ее имя.
– Он казался расстроенным? – спросил я.
– Он не мог говорить ни о чем другом.
– Вот чего ты добился, Томас Генри! И не говори, что тебя не предупреждали.
– Не скажу, но у него, может быть, появилась цель в жизни. Он стал гораздо оживленнее, чем раньше.
Когда мы с Томасом Генри увиделись в следующий раз, он был уже не так оптимистичен.
– Он опять ездил туда, – сообщил он, не потрудившись пояснить, о ком идет речь, – и ее опять не было. Он сказал мне, что, наверное, я ошибся, потому что он неважный рисовальщик и его рисунки соотносятся с чем-то внутренним для него, а не внешним (он не упомянул о Мэри). Он сказал, что каждая черточка имеет для него особое значение и любое отклонение от нее в живом человеческом лице делает это лицо совсем не таким, как в его представлении. Однако он не мог избавиться от мысли, что, возможно, я прав, и однажды она вернется и он ее встретит. «Она могла заболеть, – сказал он, – или у нее заболел кто-нибудь из родных. У рабочего класса почти всегда кто-то болеет в семье». Ты знаешь, как он говорит о рабочем классе, словно они другая порода людей.
– Так и есть, – заметил я.
– Это нонсенс. Но я думаю, надо что-то для него сделать – он не может все время мотаться отсюда в Рестборн и обратно, словно… словно…
– Челнок на ткацком станке, – подсказал я. – Что ж, сделай что-нибудь, Томас Генри, это твоя забота.
– Да, я переживал за него больше тебя. Я видел, как страдает мой собрат, и хотел избавить его от страданий. Тогда как ты…
– Гулял и в ус не дул.
– Гордиться тут нечем. Но теперь и ты можешь кое-что сделать, чтобы избавить его от этого наваждения. Ты можешь съездить в Рестборн, Эрнест, и выяснить, что с ней произошло.
– А почему не ты? Я не особый любитель южного побережья в августе.
– Потому что ты с ней говорил, и тебя наверняка запомнили другие служащие в том кафе. Ты мог бы даже назваться ее родственником.
– Спасибо, – сказал я. – Пожалуй, одним из этих вечно больных.