Я не посмела ослушаться и встала рядом с Якобом, прощаясь с домом, с детством, со всем, что когда-то имело для меня значение.
В кузов грузовика нас запихнули, как сено. Довезли до здания, где до войны милиция располагалась. Теперь там, была, комендатура немецкая. Нас с братом в камеру, сырую да темную, словно в подвал какой. Стены облезлые, в каких-то пятнах нехороших. Нары – доска одна к стене прибита, и все. Приказали ждать, а чего – никто не сказал. Хоть бы воды дали… Господи, что же будет-то? За что нас? Забрали, как собак каких-то…
Вдруг слышу – мамин крик. Такой страшный, что аж в животе все похолодело. Слезы градом, а Якоб, братишка мой, маленький, руку мою гладит, утешает.
– Ты чего, Аза? Не реви, прорвемся. Мама сильная, она выдержит.
Как потом себя корила, что я, здоровая девка, испугалась, а он меня успокаивал. Вот ведь, малец совсем, а храбрее меня в сто раз. А я тут нюни распустила…
Долго крик ее слышался, мучительный, надрывный. А потом – бах! Выстрел.
– Якоб, маму убили? – шепчу, губы дрожат. Спрашивать-то некого больше. Брат только головой мотает, мол, нет, жива вроде.
– Может, ранили только, Аза? Не плачь, слышь?
И тут же снова мамин голос слышу, но уже не кричит, а плачет… тихо так, жалобно, словно молит о чем. Боже, помоги маме! Помоги нам всем выжить! За что нам все это?..
– Отпустите детей! Верните меня к ним! Не трогайте, изверги! – мамин крик, полный отчаяния и злобы, был последним, что я услышала.
Голос ее, словно птица подстреленная, умолк навсегда. И наступила тишина… такая, что в ней уже никогда не услышать ее доброго слова, не увидеть ласкового взгляда. И отца тоже… его сильных рук, его заботы. Все это – как сон теперь, как тень прошлого, которую не вернуть. Господи, что же будет? Неужели это конец? Якоб… надо его защитить, во что бы то ни стало.
Железная дверь с лязгом отворилась, и в камеру хлынул свет – холодный, как лед. В дверях – полицай, рожа кирпичом, в форме, а рядом – баба в белом халате. Видать, из докторов. Сразу видно – не к добру. Я Якоба к себе прижала, хотела хоть чуточку от беды заслонить. Только бы не забрали его… а он, глупыш, в ответ обнял крепче, будто сам защищает, словно сказать хотел – вместе мы, Аза, что бы ни случилось.
В этом объятии я чувствовала его страх, и свой собственный тоже. И еще – жгучее желание его защитить. Ведь он у меня какой… умный, шило в одном месте, смелый до чертиков. Всегда старался хорохориться, будто он тут главный, будто он меня от всего защитит. А сейчас… сейчас все иначе. Теперь я за него в ответе. Не дам никому его обидеть, не позволю нас разлучить. Якоб, мой маленький рыцарь… Я сделаю все, чтобы ты был в безопасности.
Женщина в белом махнула Якобу. Якоб вздрогнул, взгляд его метнулся ко мне, как будто спрашивая: “Что делать?”. Он вцепился в мою руку, пальчики сжали так, что аж костяшки побелели. Он стоял, не шелохнувшись, упрямо уставившись в пол, будто пытаясь сделать себя невидимым. Лицо его выражало смесь страха и решимости – он, наверное, понимал, что происходит, но не хотел отпускать мою руку. Не смей, Якоб… не ходи. Я не позволю.
– Свинья! – выплюнул офицер, глядя на Якоба. Слова его были холодные, как лед.
Подошел, схватил брата за руку – хватка, как клещами. Вырвал из моих рук, будто куклу сломанную. Крик мой застрял в горле, бился о стены. Офицер будто не слышал, не видел слез. Оторвал его от меня, словно от сердца кусок оторвал. Господи, за что? Неужели это конец? Якоб, Якоб… Прости меня!
Паника, мольба… А я ничего не могу сделать. Ручонки его тянутся ко мне, просят о помощи. А я… беспомощна. Прости меня, Якоб! Прости, что не смогла тебя защитить! Боже, помоги ему!
Вдруг – жгучая боль в щеке. Словно плеснули кипятком. Кровь по губе потекла, теплая, липкая. Но мне уже все равно. Вырвалась, кинулась к ним, а дверь захлопнулась прямо перед носом. Забрали его. Его глаза… Господи, эти глазенки, полные ужаса. Такой страх в них, что сердце оборвалось.
И вот… все. Нет больше надежды. Только темнота. Рухнула на пол, как подкошенная. И тут меня прорвало. Заголосила, как зверь раненый. Билась руками о пол, пока костяшки в кровь не разбила. Это я виновата! Это я не уберегла его! Господи, забери меня вместо него! Лицо в пол уткнула, и реву, реву… слезы градом, будто дождь по земле. И ничего больше не чувствую, только пустоту. Черную, страшную пустоту. Господи, прости меня! Прости за все!
Я свернулась клубком, как сухой лист на ветру. В сердце – ледяная дыра. Но где-то там, на самом дне, тлеет уголек надежды. Если их забрали – значит, и меня заберут. Значит, я их увижу… саму, Якоба… там больше не будет страшно. Там будет покой. Эта мысль не пугает, а успокаивает. Если сегодня – мой час, я готова.
Больше не боюсь. Страх, что жил во мне с самого начала войны, ушел. Как дух из мертвого тела. Осталась только пустота. И в этой пустоте нет места страху. Только усталость, тоска и тихая, безысходная грусть. Господи, за что? За что нам все это? Почему Ты допустил такое?
Внезапно, скрип двери – как выстрел. Я лежу на полу, как ежик свернувшийся. И вдруг… какое-то странное спокойствие. Вот и мой черед… Наконец-то все закончится. Напряжение уходит, тело расслабляется. Но нет ни ударов, ни ругани. Только легкое прикосновение. Чья-то рука легла на плечо. Я вздрогнула. Подняла голову… и сердце замерло.
Передо мной – он. Тот самый немец. Молодой, глаза голубые. Он… это же он отпустил меня тогда, в комендантский час… зачем? Почему? Смотрит… как-то странно. Ничего не пойму. Что у него на уме? Сначала спас, потом… потом все это. Забрал маму, Якоба. И меня тоже убьет, наверное. А сейчас стоит, гладит по плечу, будто жалеет. Будто прощения просит. Что это? Издевательство? Или… что ему от меня нужно? Господи, помоги мне понять!
Я поднялась, а ноги ватные какие-то, еле держат. Стараюсь виду не показать, что боюсь. Они, гады, этого только и ждут – чтоб мы перед ними дрожали, чтоб чувствовали свою власть. Могут, значит, нас, как мух давить, а мы слова сказать не смеем.
– Тебя, поди, по ошибке взяли? – спрашивает он. – Ты просто не вовремя подвернулась, – продолжает. – Мужика, которого забрали, и его семью взяли за то, что они партизанам помогали. Так их свои же и сдали.
Глаза закрыла, чтоб не стошнило. Слова у него – как кислота. В душу лезут и разъедают все.
– Арестуйте меня, – говорю, а голос дрожит. – Это моя семья! – не успела договорить – он мне рот ладонью зажал.
– Дура, уходи сейчас же, – шепчет злобно. – Сдохнуть хочешь? Тебя тут не было, я могу тебя вывести.
Не пойму ничего. Чего он добивается-то?
Смотрю на него, а лицо вроде знакомое. Вглядываюсь… глаза голубые, волосы светлые… где-то я его видела. Где?
– Владек Витовски – говорит он.
И будто током меня прошибло. Вспомнила! Детство… игры… дружба… наши семьи дружили, родители все шутили про нашу свадьбу. Потом семья Владека в Польшу переехала. Папка рассказывал, что его отца свои же и убили – за то, что он на немцев работал, евреев выдавал. А про самого Владека я ничего больше не слышала.
– Ты? Это ты? – слова в горле застряли, как ком. Не могу ничего сказать.
– А чего такого? – отвечает он, будто и нет ничего особенного. И добавляет: – Я в гестапо служу.
Словно обухом по голове ударили. Все рухнуло. Владек… друг… а теперь враг. Предатель.
– Пошли, я тебя выведу. За углом тебя семья Вуйцик ждет, – говорит он.
Услышав про Вуйциков, молча пошла за ним. Словно неживая.
Мы проходили мимо них… мимо палачей. Которые решают, кому жить, а кому умирать, словно играют в кости. Лица – как камень, злые и бесчувственные. Души, наверное, давно умерли. От них пахло потом, дешевой мазью и звериным страхом. Они мне казались чудовищами из страшной сказки – огромные, злые, с голосами, от которых стынет кровь. Господи, спаси и сохрани! Форма черная – саван. В голове гулко от шагов, лязга затворов и чужих, злых голосов на незнакомом языке. А вместо рук – оружие.
Каждый раз, когда нас останавливали, Владек говорил, что я – ошибка. Что меня взяли по недоразумению. Что я не имею никакого отношения к арестованным. Я хотела спросить: куда их везут? Что стало с моими родителями? А в ответ – грубый окрик и угроза. Я вздрогнула, а он сразу – прости, мол. Глаза у него полны боли. Словно он сам – заложник этой ситуации. Зачем он помогает мне? Что ему нужно? Или это просто игра?
Хочет помочь. Я должна быть благодарна. Но не могу. Не могу простить предательство. Он – предатель. На его совести – сотни загубленных жизней. Не отмыться ему от этой крови. Он – винтик в машине смерти. Машины, что давит и убивает всех, кто не угоден новому порядку.
Увидела Дмитрия и Натали – бросилась к ним, как к родным. Обняла, и слезы – рекой. Они тоже плачут. Дмитрий извиняется, а мне не за что его винить. Я благодарна ему за то, что он жив. Но мне так больно, что папа погиб, спасая его.
Он – жертва. Но папа… папа… он отдал свою жизнь за Дмитрия. За меня. Он всегда говорил, что самое главное – оставаться человеком. А мама… Она была его опорой. Они оба были моими героями. А Якоб… Якоб – мой ангел-хранитель. Мы часто смеялись над его неуклюжестью. Он всегда подбадривал меня. Он всегда будет со мной. В моем сердце. Даже если его больше нет…
