Дмитрий резко покачал головой. – Ни за что! Все деньги, которые мы получим от квартиры, мы тебе пришлем. То, что сделал твой отец когда-то… –Дмитрий резко замолчал, подбирая слова, – я должен ему за это жизнью.
Вечер сгущался, отравляя воздух в доме Вуйциков липким предчувствием беды. Казалось, сама тишина давила на плечи, предвещая неминуемое. Я видела это в напряженных лицах родных, в их взглядах, полных затаенного ужаса. В полумраке комнаты, где тускло горела керосиновая лампа, потрескивал огонь в печи, отбрасывая дрожащие тени на грубый деревянный стол, старые стулья, вышитую скатерть с наивным узором в крапинку.
– Неужели это правда? – голос отца дрожал, в нем смешались ярость и отчаяние. – Они хотят уничтожить всех евреев? Просто так?
Дмитрий, затянувшись трубкой, выпустил густое облако табачного дыма.
– У них есть трудовые лагеря, – хрипло ответил он, – или, как их еще называют… лагеря смерти.
– Брось! Это слухи, – отец попытался отмахнуться, но в голосе звучала лишь безнадежность.
С каждым днем еды становилось все меньше, комендантский час загонял людей в дома, словно скот, а жуткие слухи о зверствах немцев в соседних деревнях просачивались сквозь стены, отравляя разум.
– Слухи? – Дмитрий выпустил еще одну струйку дыма. – В “Вестнике Сопротивления” читал. На черном рынке, у Андрея взял. Двое поляков сбежали оттуда. Рассказали, что там происходит. Об этом уже не шепчутся – кричат.
– Как они себе это представляют? – В голосе отца проскользнула горькая ирония. – Им нужны работники, а они хотят уничтожить тех, кто на них работает? Это же абсурд!
– Думаешь, они не подумали об этом? – Голос Дмитрия был тихим, но в нем звучала тревога. – У них уже сотни тысяч таких работников. И с каждым днем их становится больше.
Отец замолчал. Он отвернулся к окну, словно не в силах смотреть на Дмитрия. Лицо его исказилось, в глазах стояли слезы, которые он отчаянно пытался сдержать.
Я, затаив дыхание, подслушивала разговор из-за двери. Сердце колотилось, как раненая птица, кровь отхлынула от лица, руки похолодели, в горле встал ком. Я вспомнила, как Натали всегда с гордостью говорила о своих казацких корнях, а Александр за столом любил затянуть русские песни. Дмитрий же, всегда молча слушал их, но иногда делился с нами воспоминаниями о молитвах, которые шептал его дед в синагоге.
Ледяной страх сковал меня, лишая воздуха. Я ненароком представила, Дмитрия уводят… навсегда. Холодный пот прошиб меня, и все тело забилось в мелкой дрожи.
Не в силах вынести это видение, я распахнула дверь, готовая встать на его защиту.
– Мы… – я запнулась, не зная, что сказать. Пальцы невольно сжались в кулак, а в горле словно встал ком. – Мы… постараемся помочь.
Натали вздрогнула, словно от пощечины. Дмитрий, прикрыв глаза, грустно улыбнулся.
– Здесь вам не место, – прошептала я, украдкой взглянув на Дмитрия. – Нужно бежать, пока не поздно.
– Куда? – Дмитрий открыл глаза, в которых плескалась усталость. – Куда я побегу?
– К партизанам! – взорвалась Натали, хватаясь за соломинку. – Или… или мы все уедем!
Дмитрий усмехнулся. – И куда, позволь узнать? К черту на кулички? – он затянулся, выпустив облачко дыма. – Натали, это не кино. У нас сейчас нет денег, документов, связей. Да и что мы будем делать с партизанами? В лесу? Так еще и с сыном…
Натали отшатнулась, словно он ударил ее. – Но здесь… Здесь они тебя убьют! Ты понимаешь это?!
– Понимаю, – тихо ответил Дмитрий, опуская глаза. – Но я не могу просто бросить вас.
– А что нам остаётся? – Натали попыталась взять его за руку, но он отстранился. – Если они тебя заберут…
– Они никого не заберут, – спокойно сказал Дмитрий, хотя я видела, как дрожат его руки. – Я постараюсь. Но если… если они придут за мной…
– Не смей так говорить! – Натали заплакала, прикрыв рот ладонью. – Я не могу… не могу представить…
– Я понимаю, – Дмитрий подошел к ней и обнял, осторожно, словно боясь сломать. – Но… если это случится, скажите, что я был просто квартирантом. Вы ничего не знали и ничего ни от кого не скрывали.
Натали оттолкнула его. – Ты хочешь, чтобы мы жили с этим? С тем, что тебя забрали, а мы… мы даже не попытались помочь?!
– Вы помогли, – Дмитрий посмотрел на нее с горечью. – Вы дали мне дом. Семью. Не просите меня подвергать вас еще большей опасности. Это мой крест. Я должен нести его сам.
– Нет! Нет! Нет! – кричала Натали, отталкивая его от себя и колотя кулаками по его груди.
Снаружи завыла сирена, а затем глухие раскаты далеких взрывов.
Война.
Отец молчал, покуривая трубку. Потом, не глядя ни на кого, произнёс: – Я попробую достать аусвайс.
Все взгляды устремились на него. Я не могла поверить. Последние месяцы отец был замкнутым, пропадал где‑то, возвращался молчаливый, с тенью под глазами.
Он затянулся, выдохнул дым и добавил: – У меня связь с «лесными братьями». Они помогут с поддельными пропусками для передвижения в зоне оккупации.
Только теперь я поняла: всё это время он рисковал ради нас. Мама не шевельнулась. Лицо оставалось неподвижным, но костяшки её пальцев, сжатых на коленях, побелели. В отличие от нас – меня, Натали и Дмитрия – она не выдала ни тени волнения.
Спустя две недели отец принёс аусвайс для Дмитрия. Но цена оказалась непомерной: ему пришлось пообещать участие в их операции.
Облавы и аресты евреев стали ужасающей обыденностью. Смотреть на это было невыносимо. Хватали всех подряд, даже детей. Больше этих людей мы никогда не видели. Они исчезали, словно их и не было.
Отец, тяжело сглотнув, рассказал, что вместе с “лесными братьями” им удалось сорвать отправку партии молодежи в Германию – они подожгли склад с документами и обмундированием. Операция, полная риска и отчаяния.
С того дня Дмитрий стал Готманом – получил новую немецкую фамилию. Эта смена имени стала не просто строчкой в липовом документе, а тяжким бременем. Ему приходилось все время быть начеку, следить за каждым словом и жестом. К тому же, от природы он был светловолосым. Эта особенность, в мирное время ничем не примечательная, теперь превратилась в спасение. Он придумал историю, что переехал в Россию учиться, встретил Натали, и у них родился Александр. Благодаря этому и знанию немецкого, к ним относились с меньшим подозрением, чем к остальным. Однако даже теперь каждый стук в дверь заставлял сердце замирать.
Но однажды всё изменилось.
Возвращаясь домой с покупками, я замерла, словно пораженная громом. У нашего дома стоял грузовик, окруженный немецкими солдатами. Сквозь решетку кузова мелькали испуганные лица. Холодный страх сковал меня, и я попыталась бежать, но острая боль в руке оборвала мой порыв. Это был тот самый солдат, который задержал меня во время комендантского часа.
– Имя? – прозвучал его ледяной, бездушный голос.
– Азалия Мировская, – прошептала я, стараясь унять дрожь.
– Документы. – Он говорил отрывисто, словно бросал камни.
Я протянула ему паспорт. Он тщательно изучил его, словно выискивая ложь, и вернул, не произнеся ни слова. Не отпустил и не приказал стоять. Я сделала шаг к дому, к надежде, но снова почувствовала его хватку.
– Ждать, – рявкнул он.
Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Пакет с продуктами в руках шуршал, выдавая мой страх. Я шептала молитву, чтобы они были в порядке, чтобы моих родных не тронули. Пусть заберут меня, только не их, – твердила я, сжимая кулаки до побелевших костяшек.
В этот момент из подъезда вывели еще одну семью.
– О, Боже… – вырвалось у меня, когда я увидела отца, маму и Якоба.
Их задержали. За что?
В глазах отца – гнев и бессилие. "Только бы они выжили", – промелькнула в его голове мысль.
Мама плакала, безуспешно пытаясь скрыть слезы. "Как же мы оставим наш дом?" – думала она, с ужасом глядя на солдат.
Якоб смотрел на гестаповцев, сжав кулаки. "Я бы сейчас как дал ему!" – думал он, ненавидя их всем сердцем.
Сердце сжалось от невыносимой боли. Я рванулась к ним, но солдат крепко держал меня. Слезы душили, но я мельком заметила, как отец покачал головой, его взгляд говорил: Не смей плакать.
Первой в колонну поставили семью с плачущим младенцем, затем подтолкнули моих родителей. Вокруг собралась толпа – соседи, прохожие. Среди них я увидела тетю Клаву, которая каждое утро здоровалась с нами, но сейчас она отвела взгляд. Их лица были полны любопытства и…равнодушия.
Меня захлестнула ярость, смешанная с ужасом. Ярость на этих людей, стоящих истуканами, и ужас от осознания собственной беспомощности. Почему они стоят, словно каменные изваяния? Почему никто не вступится? В голове промелькнула безумная мысль: броситься на них, вырвать оружие. Но тут же я осознала, что это будет конец. Конец для меня, для родителей, для всех, кто посмеет вмешаться. Нас же больше! Но со временем я поняла их. Они ничего не могли сделать. Ни защитить, ни отбить. Убьют одного немца – расстреляют десять мирных жителей. Единственное, что им оставалось – смотреть, как рушится моя жизнь, как уходит мое прошлое, как надежда превращается в пепел. И я вместе с ними – ничего не могла сделать.
Внезапный толчок в спину – меня грубо швырнули к моим родным. Я бросилась к ним, обняла их, но тут же получила сильный удар в плечо.
– В колонну! – заорал гестаповец.
