И я не выдержал. Сдержанность моя лопнула, как тонкая ниточка. Слезы сами хлынули из глаз. Я не хотел уходить от мамы и папы! Не хотел оставаться один в этом страшном месте. Я так хотел чувствовать их тепло, их защиту, знать, что они рядом. Но я понимал – они меня не удержат. Я был как маленькая птичка, которую вырвали из гнезда.
Наши с Олей родители крепко обняли нас, словно пытаясь своими телами защитить от надвигающейся беды.
– Дети, если вас спросят, говорите, что вам четырнадцать, – папа говорил так тихо, что я едва расслышал, а в голосе у него была такая тоска и мольба…
– Но мне же двенадцать, – прошептал я, всхлипывая.
– Ничего. Говорите, что вам четырнадцать. Стойте на своем. Даже если не поверят, говорите, что вы сильные и можете работать, – папа крепко, резко обнял меня.
Эти слова ударили меня, как будто током. Я не хотел врать, не хотел притворяться взрослым. Но я понимал – это, может быть, поможет. Ах, где же моя Аза… Вдруг я вспомнил ее. Ее яркую улыбку, ее звонкий смех, ее добрые глаза. Она была как солнечный лучик, который согревал меня. Как же я хотел, чтобы она была здесь, чтобы поддержала меня, сказала, что всё будет хорошо. Но она была далеко, и я даже не знал, увижу ли я ее когда-нибудь снова.
Немец, как будто злой бог, ходил и решал, кому куда идти. Спрашивал возраст и номер, и махал рукой – типа, иди туда, иди сюда. Старики, все согнутые, седые – налево. А те, кто помоложе, кто еще хотел жить – направо. Эти две колонны были как две дороги – в никуда и… к работе, которая, может, станет последней в жизни.
В этой толпе, где все толкались и плакали, я увидел маму Оли. Она стояла, как будто вросла в землю. Плечи опущены, спина чуть согнута. Как будто несла что-то тяжелое. Я глянул на ее пальто, и тут меня осенило – у нее живот круглый! Она же… беременна!
Немец подошел к ней, как будто к вещи. Посмотрел равнодушно на живот, махнул рукой – налево. Мама Оли пошла, как кукла, которой сказали куда.
Потом очередь дошла до Оли.
– Сколько тебе лет? – спросил немец. Голос у него – как будто льда в глотку насыпали.
Он смотрел на Олю, как будто она просто номер. Не видел, что она человек.
– Четырнадцать, – ответила Оля. Голос дрожал, но она держалась.
– Врешь? – бросил немец. Глаза как у волка – смотрят прямо в душу.
– Нет! Я работаю в ателье у мамы, шью носки и фартуки. Мне четырнадцать! – Оля кричала, как будто хотела убедить не только немца, но и саму себя.
И немец махнул рукой – направо! Как будто отшвырнул ее. Ему все равно. Оля просто винтик в этой жуткой машине войны.
Оля глянула на маму, и они оказались в разных колоннах. Между ними – стена. Стена боли, стена отчаяния. Оля не выдержала.
– Я хочу к маме! – закричала она.
Немец схватил ее за руку – как будто стальной клешней. Оля заплакала, вырывается, мама бежит к ней… И тут немцы ударили ее по лицу! Ужас! Мама упала. Любовь, что их соединяла, – разорвана на куски!
Немец подошел ко мне. Спросил, сколько мне лет. Я, чтоб и его, и себя убедить, говорю: – Четырнадцать!
Он махнул рукой – направо! Мы с мамой и папой вместе! Но мама Оли осталась слева. Зачем? Почему ее туда?
Левая колонна пошла, как корабль в тумане. Оля смотрела на маму, а слезы ручьем по щекам. А мама… Улыбалась! Улыбалась сквозь слезы. Она хотела, чтоб Оля запомнила ее улыбающейся! Хотела дать ей частичку жизни. Чтоб Оля выжила. Чтоб помнила, что мама – всегда с ней, даже если они порознь.
В этой улыбке – столько любви, столько силы, столько надежды…
Я взял Олю за руку. Словно хотел защитить от этого ледяного ветра. Я должен ее защищать. Я обещал ее маме. Я обещал ей. И теперь мне так страшно. Я был совсем маленьким, а на плечи свалилась огромная тяжесть. Я должен. Я должен дать ей надежду. Я должен ей жить. И я буду стараться. Я буду стараться изо всех сил.
Время тянулось, как будто в смоле застряло. Дни превращались в недели, недели – в месяцы. Мы с папой жили в бараке – здесь их так называли. Тысячи таких же, как мы, заключенных, ютились вместе, делили тесноту и отчаяние. Кормили нас мало, один-два раза в день, как птиц в клетке. Каждая ложка супа – на вес золота. Каждый кусок хлеба – как надежда. Мы ели, чтобы жить, а не чтобы наесться. Хотелось выжить в этом аду.
Оля с мамой жили в другом бараке, на другом конце лагеря. Виделись только на работах, да иногда на обеде. Папа работал, таскал камни и бревна. Без передышки. Как будто Атлант, который небо на плечах держит. Он делал лагерь больше – строил свою тюрьму. Потом его сделали “татуировщиком”. Это было ужасно – клеймить людей, как скот, чернилами отчаяния. Папа не хотел, но… куда деваться? Ему давали больше еды. Он делился. Со мной, с мамой, с Олей. Каждый кусочек – с горчинкой. Но еще с любовью. Любовью отца. Даже тут, в аду.
Он был как дерево. Выросшее в пустыне. Выживал корнями – глубоко в земле. Он был нашей опорой. Его любовь – наше солнце в этом мраке.
Я иногда воровал кожуру от картошки, чтоб хоть что-то поесть. Но мне повезло – повар попался добрый. Он тоже что-нибудь давал мне. Как будто частичку своего сердца отдавал.
Он был как маяк в этом темном море. Надежда, что еще не все потеряно. И я цеплялся за эту надежду.
А потом… Повара не стало. На следующий день его уже не было. Сказали – умер.
Зима пришла. Холодная, страшная. Как ледяной дракон, который все тепло проглотил. Я боялся, что не выживу. Что она меня заберет. Мама заболела. Наверное, от тех, кто в лазарете. Лицо у нее стало бледное, глаза потускнели. Я видел, как она слабеет. Папа тоже похудел. Хоть ему и давали больше еды. Он почти все отдавал нам. Как дерево, которое все соки отдало, чтоб спасти свои плоды. Мне было очень больно за маму и папу. Сердце рвалось на части от беспомощности.
Я хотел быть сильным! Хотел стать взрослым. Хотел их защитить! Но я был только ребенком. Молился, чтоб они выжили.
Прошел год. Как песчаная буря. Все засыпало пеплом. Снова зима. Холодная, злая. Папа совсем плох. Лежал в лазарете. Слабый, подавленный. Мама за ним ухаживала. Она тоже болела. Силы таяли, как снег.
Их жизнь висела на волоске. Я чувствовал себя ничтожным. Перед этой судьбой. Внутри росли страх и… надежда. Что они выживут! Что победят болезнь! Что снова будут жить!
А потом… Как гром среди ясного неба… Человек из лазарета сказал… Мама и папа… умерли. Умерли вместе. Не выдержали. Не пережили этот ад. Этот холод.
У меня не было слез. Не было ничего. Только пустота. Бездна отчаяния. Все вокруг… пропало. В этой пустоте я понял. Я больше не могу быть ребенком. Я должен быть взрослым. Должен быть сильным. Чтобы выжить. Я потерял всех. Но я должен жить! Ради них! Ради их любви. Она осталась во мне. Как теплый огонек. В этом холодном мире.
Я с Олей как две птички, которые потеряли гнездо. Только друг у друга и было утешение.
Однажды я проходил мимо барака, где рабочие жили, и услышал шепот про побег! Как будто солнышко вылезло из-за туч! Советский офицер, оказывается, собирает людей. Обещает свободу! Жизнь! Побег – примерно в октябре. Через месяц! Так близко! Так реально! Мы были как запертые птицы, которые мечтали о небе. И теперь можно взлететь! Надо ухватиться за эту возможность! Не упустить свой шанс!
Я рассказал Оле. У нее глаза заблестели, как звездочки. Мы решили готовиться. Ведь побег – это не просто убежать. Надо еще выжить. Копить еду. Каждый кусочек хлеба, каждая ложка супа – как сокровище! Для будущего! Мы делились. Как брат с сестрой. Вместе в эту неизвестность.
Мечтали о дне, когда выберемся из этого ада. О свободе! О солнце! О ветре! О жизни! Я мечтал увидеть Азу. Мою старшую сестренку. Где она? Жива ли? Я не знаю. Но она – как маяк в моем сердце. Я верил, что она сможет. Что она сильная! Помнил ее смех, ее добрые глаза, ее теплую улыбку. И мечтал, что мы снова встретимся. Что обнимемся. И скажем друг другу: “Мы выжили!”
Наступил октябрь. Холодный, непредсказуемый. А наши запасы… Пропали! Кто-то съел все! До последней крошки! А побег – вот-вот начнется. Как гроза. А мы… Не готовы! Как корабль без руля и паруса. Надежда… Тускнеет. Как огонек, который задувает ветер. Отчаяние…
Сегодня мы с Олей в мастерской сапожной работали. Вдруг… Сирена! Как закричит! Страшно! Выстрелы! Как молотки по сердцу! Все бегают, кричат. Лица перепуганные. Как звери загнанные. Я схватил Олю. У нее рука холодная, дрожит. Мы выбежали на улицу. А там… сумасшествие! И тут я понял: Это оно! Побег! Свобода!
Перестрелка! Бах! Бух! Они стреляют! Мы бежим, как кролики! Я держу Олю за руку, крепко-крепко. Она маленькая и худенькая, как воробушек. Я должен её защитить!
Потом я увидел – проволоку кто-то перерезал! Дырка! Наша дырка в стене! Мы с Олей туда – и бежать! Как птички из клетки! Туда, где солнце! Там, наверное, нет этих злых дядек с ружьями.
Бежали, не останавливаясь. Ветер! Семена надежды! А вокруг… Падают. Подрываются на минах. В них стреляют с вышек. Жизнь гаснет, как огоньки.
Мы бежали и бежали. Не оглядываясь. Не останавливаясь. Думая только о свободе. Казалось, все закончилось, когда мы добежали до леса. Темный, таинственный, как сама судьба. Мы упали на землю, чтобы передохнуть. Тела дрожали – от усталости, от страха, от всего, что навалилось.
