Ксения Циглер – Утраченное вчера (страница 11)

Джон медленно поставил бокал на стол, его взгляд стал похож на лезвие бритвы.

– Сначала я узнаю о тебе все, до последней чертовой детали, – произнес он, и в его голосе не осталось и следа прежней притворности. – А затем… может быть, решу, что ты достойна узнать что-то обо мне.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась я.

– Ты говоришь, что приехала сюда искать брата? – Он словно наслаждался моей растерянностью. – И что он состоит в группировке “Ангелы с улиц”? Интересно…

– Да, именно так. – Я почувствовала, как пот выступил на лбу.

– Скажи, зачем ты проделала такой далекий путь? – его голос стал жестким, как сталь. – Уж не для того ли, чтобы вынюхать информацию о тех, кто тебе не по зубам?

– О каких “тех”? Я приехала сюда, чтобы найти брата! Я же говорила! – мой голос сорвался, но он не дал мне договорить.

Джон перебил меня, его глаза сузились в узкие щели. – И ты уверена, что на том фото твой брат? Может, это просто какой-то бедолага, похожий на него?

– Конечно! – воскликнула я, как будто это было очевидно, но даже самой себе я звучала неубедительно.

– А до всего этого, ты хоть раз слышала об этих чертовых “Ангелах”? – его вопрос прозвучал как обвинительный приговор.

– Нет! – прошептала я, понимая, как глупо и подозрительно это звучит.

– Ты лжешь, – констатировал он, словно вынося смертный приговор. – И лжешь плохо.

– Знаешь что? Мне все это надоело! – я вскочила с кровати, чувствуя, как гнев берет верх над страхом. – Простите, но я не понимаю, чего вы от меня хотите. Спасибо за гостеприимство. Я найду себе ночлег в другом месте. Деньги за этот цирк занесу завтра.

Я направилась к двери, но он был быстрее. Одним стремительным движением он оказался у меня на пути, схватив за плечо так сильно, что я чуть не вскрикнула от боли.

– Осторожнее, – прорычал он, отпуская меня, но не отступая ни на шаг. – Здесь не любят, когда пытаются улизнуть без разрешения. Просто хочу знать, кто ты такая и что тебе нужно на самом деле. Тебе лучше говорить правду, потому что я всегда чувствую ложь.

Его слова звучали как угроза, и я почувствовала себя загнанной в капкан. С трудом сглотнув, я медленно села обратно на кровать, ощущая себя полностью беззащитной.

Джон вернулся к своему стулу, налил себе еще крепкого и, вдруг перестал щуриться. Его взгляд, который только что сверлил меня, смягчился. Он глубоко вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза.

Я не знаю, что он там увидел – может, отчаяние, может, искренность, а может, что-то еще, что было скрыто даже от меня самой. Но что-то изменилось. Он больше не выглядел как хищник, готовый разорвать свою жертву.

– Прости, – произнес он неожиданно тихо, – Я перегнул палку. Это… привычка. Работа такая.

Он отвернулся, словно стесняясь своего внезапного проявления человечности.

– Работа? – Спросила я, стараясь скрыть сарказм. – Интересная работа. Я теперь еще больше и больше сомневаюсь, где лучше оставаться на ночь: здесь, или на улице, усыпанной пьяницами.

Джон медленно повернулся обратно ко мне, его лицо снова стало непроницаемым.

– Ты права, – произнес он, словно признавая очевидный факт. – У меня такая работа, что ночи на улице могут показаться тебе детским утренником. – Но я не предлагаю тебе оставаться здесь из милосердия. – Он сделал паузу, давая мне время обдумать его слова. – Улица – это всегда риск. Здесь, по крайней мере, я могу гарантировать, что с тобой ничего не случится.

Его слова звучали как предостережение и угроза одновременно. Я понимала его мотив – в этом городе никому нельзя доверять, особенно незнакомке, внезапно появившейся на пороге с фотографией брата, которого никто не видел. Я не знала, чем он занимается, но чувствовала, что он замешан во что-то опасное. Но с другой стороны… куда мне идти? Я не знаю ни этот город, ни его законы.

И почему-то я чувствовала, что он знает моего брата. Не то чтобы он признал это, но было что-то в его взгляде, в его вопросах… он что-то скрывал. И я почему-то знала, что он может мне помочь.

Я неловко откашлялась, стараясь скрыть дрожь в руках. Посмотрела на стакан с налитым глинтвейном, словно ища в нем ответы. Резко схватив его, я поднесла к губам. Сделав пару слишком больших глотков, я почувствовала, как обжигающая сладость опаляет мое горло. Воздух перехватило, и я подавилась, закашлявшись.

Джон лишь слегка приподнял уголки губ в легкой, почти незаметной ухмылке.

– Так что вы хотели бы обо мне узнать?

– То, что можете рассказать, – ответила я, и Джон усмехнулся, словно в моей уклончивости он видел что-то забавное.

– Война и вправду была тяжела для всех, – сказал он, откинувшись на спинку стула. – Я участвовал в сопротивлении.

Услышав это, я невольно выпрямилась. В самом начале их движения они использовали антифашистскую пропаганду, разведывательную деятельность в пользу союзников, забастовки, саботаж, диверсии.

– По мере роста движения, – взгляд Джона стал холодным, – меня привлекли к одной операции. Меня направили в Прагу, где мы совместно с британскими спецслужбами готовили устранение Р. Гейдриха – фактического правителя оккупированной Чехословакии. – Он помолчал, встретившись со мной взглядом. – Гейдрих был воплощением страха. Его устранение стало бы не просто ударом – это был бы знак для всех: сопротивление живёт. У меня были навыки в логистике и координации, поэтому я отвечал за прикрытие: места встреч, передачу информации. Сам акт – дело спецотряда. Но без нашей работы операция была бы невозможна.

Его рассказ звучал словно выдержка из исторической книги, но в его глазах я видела отблеск пережитого, понимание истинной цены этих событий. Он продолжал сопротивление, иногда вступая в бои до сорок пятого года. После окончания войны он решил переехать в Америку и вести свои дела, открыть бизнес, на котором он и стал знаменит в Манхэттене.

Он открыл свое казино. Казалось бы, после слов “свое казино” я могла остановиться, представить себе блеск и роскошь, но нет. Он еще имел этот бар-мотель, ресторан, в который он обещал меня сводить и куда приезжают политики на рабочие и внерабочие встречи. Но что меня действительно поразило, так это то, как он со всем этим справляется один. В его словах звучала уверенность, и он действительно казался человеком, способным контролировать все, что попадало в его поле зрения.

– Всё это… невероятно, – не смогла удержаться я. – Но как вам удаётся держать всё в одиночку?

– У меня есть помощники, – сказал он, растягивая слова. – Достаточно, чтобы всё работало.В ответ – лишь короткий смешок. В его глазах мелькнуло что‑то вроде: «Какая наивность».

Я не стала акцентировать на этом внимание. После долгой дороги я мечтала лишь о покое.

На пороге он задержал мой взгляд. Его глаза будто сканировали меня, выискивая что‑то.

Чёрные волосы, зелёный взгляд – и этот строгий костюм, под которым белела рубашка. Он сидел на нём как влитой, подчёркивая стройность и силу. Я невольно задержала взгляд на его плечах.

– До свидания, Джон, – наконец сказала я, словно освобождаясь от невидимого напряжения, которое висело между нами.

– До свидания, Азалия, – ответил он, и дверь за ним тихо захлопнулась, оставив меня наедине со своими мыслями.

Не переодеваясь, я упала на диван – дорога выжала все силы. Глаза закрылись сами, и сон поглотил меня целиком. Но даже в этой тьме я чувствовала: он смотрит. Как будто так и стоял у двери, не отводя взгляда.

Еще недавно мы с Азой сидели одни в этой сырой, холодной камере. В тюрьме, где пахло плесенью и страхом. Я так и не понял, почему нас оставили там одних. Аза пыталась быть сильной, рассказывала мне какие-то сказки, но я видел, как она дрожит.

Потом пришли. Один – высокий немец в форме, с глазами, как два кусочка льда. Другая – женщина в белом, вроде медсестры или доктора, с добрыми, но очень грустными глазами. Они забрали меня. Я кричал, звал Азу, но меня вывели прочь. Я думал, что все, это конец. Но они привели меня обратно к маме и папе. Мама заплакала, обняла так крепко, словно боялась, что меня сейчас снова отнимут.

И вот мы здесь, едем. Нас всех посадили в один вагон. Мы ехали в теплушке. Ну, так взрослые ее называли. На самом деле, это был просто товарный вагон, набитый людьми, как сельди в бочке. Куда мы ехали, никто толком не знал. Мама крепко держала мою руку, а ее ладонь была мокрой от слез. Она все время плакала с тех пор, как нас увезли из Смоленска.

В тот миг весь мир словно съежился до размеров моего сердца, где билось только одно слово: Аза. Почему они нас разлучили? Где она сейчас? Холодно ли ей? Кто ее накормит? Я видел ее перед собой, как будто она стояла прямо здесь, передо мной: одна, среди чужих лиц и громкого стука колес. Слезы подступали к горлу, но я их глотал. Мужики говорили, что мальчишкам плакать не пристало. Внутри было пусто, только скребло от страха за Азу. Как такое вообще могло случиться? Будто кто-то схватил наш дом и перевернул его вверх дном, а я стою и не понимаю, за что хвататься.

– Почему нас забрали, мам? – спросил я. Наверное, глупо спросил, но мне было страшно, как никогда в жизни.

Мама вытерла глаза мокрым платочком и тихо сказала: – кто-то выдал. Кто-то сказал, что папа помогал людям. Что он был в каком-то подполье.

Папа опустил голову, как будто признался во всем. Ему было стыдно перед нами, перед мамой, перед Азой… и передо мной. Но папа не виноват! Он хороший! Он всегда помогал всем.