Коллектив авторов – Николай II. Бремя самодержца. Документы, письма, дневники, фотографии Государственного архива Российской Федерации (страница 33)
Перед завтраком большая толпа студентов с флагами подошла к Зимнему и начала петь гимн. Пошли в Белую залу и кланялись им из окна. <…> Затем другая волна пришла на набережную и кричала «ура!», чтобы мы показались. Видели ее потом из окон Аничкова. Трогательные проявления народных чувств и в полном порядке!
Утром пришло тяжелое и невыразимо грустное известие о том, что при возвращении нашей эскадры к П[орт]-Артуру брон[еносец] «Петропавловск» наткнулся на мину, взорвался и затонул, причем погибли – адм[ирал] Макаров, большинство офицеров и команды. Кирилл легко раненый, Яковлев – командир, несколько офицеров и матросов – все раненые – были спасены. Целый день не мог опомниться от этого ужасного несчастья 94.
Последние дни получаются известия из Японии о их атаке нашей укрепленной позиции на Цзинчжоуском перешейке. После нескольких боев они взяли ее штурмом, наши войска отступили к [Порт-]Артуру, который таким образом совсем отрезан от сухого пути 95.
Письмо императрицы Александры Федоровны Николаю II
Мой родной, любимый, драгоценный,
С печалью в сердце я смотрела, как ты уходишь, – но ты исполняешь свой долг и, помнишь, он сказал, что я никогда не должна удерживать тебя от поездок по стране и встреч с людьми. Я уверена, что и милые солдаты будут счастливы предстать перед тобою до отправления, и тебе станет легче, когда ты сам пожелаешь им доброго пути.
Дневник Николая II
Незабвенный, великий для нас день, в кот[орый] так явно посетила нас милость Божья. В 1 ¼ дня у Аликс родился сын, кот[орого] при молитве нарекли Алексеем. Все произошло замечательно скоро – для меня, по крайней мере. Утром побывал, как всегда, у Мамá, затем <…> пошел к Аликс, чтобы завтракать. Она уже была наверху, и полчаса спустя произошло это счастливое событие. Нет слов, чтобы уметь достаточно благодарить Бога за ниспосланное нам утешение в эту годину трудных испытаний!
Манифест императора Николая II по случаю рождения наследника цесаревича великого князя Алексея Николаевича.
30 июля 1904 г.
Дорогая Аликс чувствовала себя очень хорошо. Мамá приехала в 2 часа и долго просидела со мною, до первого свидания с новым внуком. В 5 час. поехал к молебну с детьми, к кот [орому] собралось все семейство.
Дневник великого князя Константина Константиновича
Газетная вырезка: «Манифестом от 28-го июня 1899 года призвали Мы любезнейшего брата нашего Великого Князя Михаила Александровича к наследованию Нам до рождения у Нас сына. Отныне, в силу основных государственных Законов Империи, сыну Нашему Алексею принадлежит высокое звание и титул Наследника Цесаревича со всеми сопряженными с ним правами».
Их Величествам Бог дал сына. Какое счастье! Десятый год ждала Россия наследника и вот дождалась. Скоро стали с крепости палить из пушек – салют в 301 выстрел. Наследник назван Алексеем. Когда мы подъехали к готической церкви, молебен только что отошел. Царь вышел из церкви и вместе с матерью и тремя старшими дочками Ольгой, Татьяной и Марией обходил присутствовавших и принимал поздравления. Тут была вся семья, самые приближенные из придворных и Главной квартиры и офицеры сводного гвардейского батальона и собственного Его Величества конвоя. Говорили, что роды продолжались только два часа и обошлись вполне благополучно, что младенец ростом 58 сантиметров и весом 11 фунтов.
Письмо императрицы Александры Федоровны Николаю II
Я уверена, что ты скучаешь без любимого Бэби, он такой милый. Действительно можно понять, почему Бог послал нам его в этом году, и он явился как настоящий солнечный лучик. Бог никогда нас не забывает, это правда.
Теперь он у тебя есть, и ты можешь воспитывать его, внушать ему свои идеи, чтобы он мог помогать тебе, когда вырастет. Поверишь ли, он растет с каждым днем.
Письмо кайзера Вильгельма II императору Николаю II
Дорогой Ники,
Как мило, что ты подумал предложить мне быть крестным отцом твоего мальчика! Можешь представить, как мы были рады телеграмме, извещающей о его рождении! «Was lange währt, wird gut»[469], – говорит старая немецкая поговорка, пусть так и будет с этим дорогим малюткой! Пусть он вырастет храбрым солдатом, мудрым и сильным государственным деятелем, пусть благословение Божие всегда хранит его тело и душу. Пусть он всю жизнь будет тем же солнечным лучиком для вас обоих, как сейчас, во время испытаний! <…> Ход войны принес тяжелые испытания твоей армии и флоту, меня глубоко огорчает потеря стольких храбрых офицеров и солдат, павших в бою или утонувших, исполняя свой долг, оставаясь верными присяге, данной своему императору.
Надеюсь, что подкрепления, которые сейчас отправляются, доведут численность и мощь твоей армии до абсолютного превосходства. Насколько я знаю, у Куропаткина[470] 180 000 человек, а у японцев около 250–280 000. Это неравенство весьма затрудняет задачу твоего доблестного генерала. Если твои линейные корабли, прорываясь из Порт-Артура, были так повреждены в бою, что не смогут дойти до Владивостока, им лучше всего попытаться идти на Циндао, где они будут в безопасности до конца войны и их не разобьют и не потопят; так же, как мы позаботимся о «Цесаревиче» и торпедных катерах. Пусть будущий год принесет больше удачи, и у армии, полностью подготовленной и сформированной, будет больше шансов на победу; ибо, как кажется, Куропаткину все еще может быть отрезан путь к отступлению, и ему придется с боями пробиваться к Мукдену; дай Бог, чтобы ему это удалось. Я все еще придерживаюсь старого утверждения Наполеона: «La victoire est avec les gros bataillons»[471].
Я не сомневаюсь, что ты в конце концов победишь, но это будет стоить и больших денег, и людских потерь – ведь храбрая и хорошо управляемая армия может быть разбита только превосходящей числом, временем и терпением. Конечно, действия полевой армии будут легче и успешнее, как только на сцену выступит Балтийский флот и загонит яп[онский] флот обратно в их гавани. Это вернет тебе господство на море, ныне утраченное из-за неспособности адмиралов, командовавших морскими силами в Порт-Артуре.
Господство на море совершенно необходимо для окончательного успеха полевой кампании армии, так как оно лишает врага его базы, тыла, пополнений и т.д., которыми он теперь может свободно пользоваться для снабжения резервами, боеприпасами, продовольствием, эвакуации раненых и т.п. <…> Теперь до свидания, дорогой Ники, привет Аликс и «Солнышку»[472]. Остаюсь всегда преданный тебе и любящий друг и кузен Вилли.
Дневник Николая II
Знаменательный день крещения нашего дорогого сына. Утро было ясное и теплое. До 9 ½ перед домом по дороге у моря стали золотые кареты и по взводу Конвоя, Гусар и Атаманцев. Без пяти 10 шествие тронулось. <…>
Крестины начались в 11 час. Потом узнал, что маленький Алексей вел себя очень спокойно.
Ольга, Татьяна и Ирина[473] с другими детьми были в первый раз на выходе и выстояли всю длинную службу отлично. Главными восприемниками были Мамá и д. Алексей.
Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины. Пришлось выписать Коровина[474] и хирурга Федорова[475]; около 7 час. они наложили повязку. Маленький был удивительно спокоен и весел! Как тяжело переживать такие минуты беспокойства!
Утром опять на повязке была кровь; с 12 час. до вечера ничего не было. Маленький спокойно провел день, почти не плакал и успокаивал нас своим здоровым видом!
Сегодня целый день у Алексея не показывалась кровь; на сердце так и отлегла щемящая забота. Имел три доклада и прием.
Слава Богу, у дорогого Алексея кончилось кровотечение уже двое суток 96. Так и просветлело на душе! День стоял тихий и совсем теплый.
Письмо Николая II вдовствующей императрице Марии Федоровне
Меня по временам сильно мучает совесть, что я сижу здесь, а не нахожусь там, чтобы делить страдания, лишения и трудности похода вместе с армией. Вчера я спросил дядю Алексея, что он думает? Он мне ответил, что не находит мое присутствие там нужным в эту войну. А здесь оставаться в такое время, по-моему, гораздо тяжелее!
Дневник Константина Константиновича
Вести о нашем поражении производят мучительное впечатление.
Нынешнее настроение общества слишком напоминает то, что было в самом конце 70-х годов, в 1880-м и 1881-м. Тогда правительство растерялось, но все же чувствовалась власть; теперь же власть пошатнулась, и в безволии Государя вся наша беда. Нет ничего определенного, на одни и те же дела сегодня смотрят с одной, а завтра с противоположной точки зрения. Смута растет и чувствуется впереди что-то неведомое, но неминуемое и грозное.
У нас точно плотину прорвало: в какие-нибудь два-три месяца Россию охватила жажда преобразований; о них говорят громко. Калуга, Москва, а теперь и петербургская Дума единогласно постановила адрес, в котором всеподданнейше требует всякой свободы. Революция как бы громко стучится в дверь. О конституции говорят почти открыто. Стыдно и страшно.