Коллектив авторов – Николай II. Бремя самодержца. Документы, письма, дневники, фотографии Государственного архива Российской Федерации (страница 23)
Пил кофе у милой Аликс. Не могу прийти в себя от радости видеть ее среди нас – ее присутствие дает мне столько бодрости и спокойствия! <…> До обеда сидел у своей ненаглядной невесты, которую люблю все больше и глубже! Что за счастье иметь такое сокровище как жену!
[Вставка – запись рукой принцессы Алисы Гессенской]
Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папá.
Голова кругом идет, верить не хочется – кажется до того неправдоподобной ужасная действительность. Все утро мы провели наверху около него! Дыхание его было затруднено, требовалось все время давать ему вдыхать кислород. Около половины 3-го он причастился Св. Тайн; вскоре начались легкие судороги… и конец быстро настал!53 О. Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову.
Это была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни!54 Бедная дорогая Мамá! Вечером в 9.30 была панихида – в той же спальне! Чувствовал себя как убитый. У дорогой Аликс опять заболели ноги! Вечером исповедался.
И в глубокой печали Господь дает нам тихую и светлую радость: в 10час. в присутствии только семейства моя милая дорогая Аликс была миропомазана 55, и после обедни мы причастились вместе с нею, дорогой Мамá и Эллой. Аликс поразительно хорошо и внятно прочла свои ответы и молитвы!
После завтрака была отслужена панихида, в 9 ч. вечера – другая. Выражение лица у дорогого Папá чудное, улыбающееся, точно хочет засмеяться!
Вчера вечером пришлось перенести тело дорогого Папá вниз, потому что, к сожалению, оно быстро начало разлагаться.
Происходило брожение умов по вопросу о том, где устроить мою свадьбу; Мамá, некоторые другие и я находим, что всего лучше сделать ее здесь спокойно, пока еще дорогой Папá под крышей дома; а все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере после похорон. Это мне кажется совершенно неудобным!
Страница из дневника цесаревича Николая Александровича за 1894 г.
Начало записи от 20 октября.
Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа .
Голова кругом идет, верить не хочется – кажется до того неправдоподобной ужасная действительность. Все утро мы провели наверху около него! Дыхание его было затруднено, требовалось все время давать ему вдыхать кислород.
Страница из дневника цесаревича Николая Александровича за 1894 г.
Продолжение записи от 20 октября.
Около половины 3-го он причастился Св. Тайн; вскоре начались легкие судороги… и конец быстро настал! О[тец] Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову.
Это была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мама!
В 6 ½ началась тяжелая церемония переноса тела дорогого Папá в гробу в большую церковь. Казаки несли гроб на носилках. <…> Вернулись в пустой дом разбитые нравственно! Тяжелое испытание послал нам всем Господь!
Вынесли гроб и передали его казакам, которые, чередуясь со стрелками и гребцами с катера Его Вел[ичества], донесли его до пристани в Ялте. Мамá и все мы провожали гроб пешком. После литии перешли на «Память Меркурия», где гроб был поставлен на шканцах под тентом из Андреевского флага. Полное дежурство стояло вокруг… Подходя к Севастополю, начало покачивать. «12 Апостолов» и «Орел» шли за нами. <…> В 4 ½ подошли к пристани. После литии гребцы перенесли гроб в вагон, и траурный поезд с полным дежурством (от Преображ[енского] и Конного п[олков]) ушел 20 мин[утами] раньше нас.
Письмо кайзера Вильгельма II императору Николаю II
Мой дорогой Ники,
Предназначенная тебе Провидением тяжелая и ответственная ноша свалилась на тебя столь внезапно вследствие неожиданной и безвременной кончины твоего дорогого и всеми оплакиваемого отца. Пишу эти строки, чтобы выразить мое полное и горячее сочувствие тебе, твоей Аликс и твоей бедной страдающей матери. Я хорошо понимаю чувства, переполнявшие твое сердце при кончине твоего отца, – ведь его болезнь и внезапный уход были такими же, как у моего дорогого Папá, с характером и добросердечием которого было такое сходство у покойного царя. Я беспрестанно молю Бога за тебя и твое счастье.
Пусть Небо утешит тебя в твоем горе и даст тебе силы для твоих трудных обязанностей, пусть долгое и мирное царствование позволит тебе позаботиться о благоденствии твоих подданных. Сочувствие и подлинное сожаление в моей стране о столь безвременном конце твоего оплакиваемого отца говорят о том, как силен в Германии монархический инстинкт и какие чувства испытывают здесь к тебе и твоим подданным. Во мне же ты всегда найдешь ту же неизменную дружбу и любовь к тебе.
Кайзер Германии Вильгельм II. [11 августа 1897]
Фотограф F. C. Schaarwa
Мы хорошо знаем политические взгляды друг друга, и мне нечего добавить к нашей последней беседе в Берлине. Могу лишь еще раз сказать о своем полном доверии к тебе и заверить, что я всегда буду поддерживать с вашим Домом прежние отношения взаимной дружбы, в которой был воспитан моим дедом и примеры которой я рад был показать твоему дорогому Папá в последние полгода его царствования – их, как я счастлив был слышать, он вполне оценил. Я приехал бы, чтобы помолиться с тобой на похоронах, но у меня так много обязанностей дома, что это невозможно.
Дневник великого князя Константина Константиновича
Нас посетил Николай Михайлович[387], который был в Крыму в последние дни покойного императора и присутствовал при его смерти. Мы слушали его как первого очевидца последних событий, рассказавшего нам о Ливадии; до сих пор доходили до нас только отрывочные письменные сведения. Он называет вдовствующую императрицу, молодого государя и его братьев и сестер святым семейством. Никогда еще не видал я Николая, часто сухого и насмешливого, таким растроганным и умиленным.
Более всего запомнилось мне из его слов, будто бы Владимир и Сергей старались овладеть юным царем и подчинить его своему влиянию. Николай полагает, что они, быть может, добьются желаемого. Но мне кажется, что Николай может ошибаться. Пламенно желая, чтобы государь не подпадал ни под чье влияние, я опасаюсь, что это мое желание не сбудется.
Дневник цесаревича Николая Александровича
В 9 ½ пересели в салон траурного поезда и так доехали в [нем] до Москвы. На платформе встретили д. Сергей, Элла и д. Миша[388]. Мы вынесли гроб и поставили его на колесницу. По улицам стояли войска и тысячи народа – порядок был замечательный. До Кремля было 10 остановок для литий против церквей. В Архангельском соборе был поставлен гроб, и после панихиды я пошел поклониться мощам в Успенском соб[оре] и Чудовом мон[астыре].
Утром встал с ужасными эмоциями, т. к. в 9 ¾, идя с Мамá в Арханг[ельский] соб[ор] через залы, должен был сказать несколько слов собравшимся сословиям в Георг[иевском] зале. Это сошло, слава Богу, благополучно! После литии гроб вынесли и поставили на колесницу, и мы снова тронулись тою же дорогою к станции. <…> В 12 ч. поезд тронулся. Пересели в Николаевский поезд в Химках и поехали.
[Вставка – запись рукою великой княжны Александры Федоровны]:
Пересели на ст[анции] Обухово в траурный поезд и в 10 час. Прибыли в Петербург. <…> Шествие от вокзала до крепости продолжалось 4 часа, благодаря тому что мосты на Неве были разведены.
Дневник великого князя Константина Константиновича
Молодой царь приводит всех в восхищение. Я слышал, что краткая речь, произнесенная им в Кремлевском дворце среди московского дворянства, была сказана громким, явственным, уверенным голосом. Вчера, принимая Государственный совет, он тоже обратился к нему с прекрасным словом. Я глядел на него на панихидах: спокойное, доброе лицо с задумчивыми, глубоко печальными и часто полузакрытыми глазами. Он тяготится своим величием. Его скромность страдает от необходимости быть везде и всегда первым.
Дневник цесаревича Николая Александровича