Коллектив авторов – Николай II. Бремя самодержца. Документы, письма, дневники, фотографии Государственного архива Российской Федерации (страница 10)
Мамá и все другие поехали завтракать в Красном у Мити. Завтракали с Папá, Ernie, Аликс, Ксенией, Мишей и гр[афом] Олсуфьевым[187]. Страшно сумасбродствовали на pas de geant[188]. Все мы хохотали, видя Ксению, бегущую с поднятыми юбками. Пачкались о песок, когда скользили в петлях на земле. Вернулись домой изнуренные, запачканные и насквозь вспотевшие. Обедали с ними у себя. Прыгали на сетке и рассказывали друг другу секреты в Итальянском домике. Возились у Ксении на балконе в юрте. Мне очень и очень грустно, что Дармштадтские уезжают завтра, а еще больше, что милая Аликс покинет меня.
Чудный жаркий день. Вместо первого урока я занимался с полковником Гессе, командиром сводно-гвардейского батальона, чтением устава о строевой пехотной службе. Марини[189] страшно надоедал мне, ковыряя у меня во рту (я бы его отправил к черту, чтобы ему там ковыряли в зубах, пока он не поймет, что он другим делал). Написал письмо Erny. После завтрака была гроза. В 4 поехали с Мамá в ее двуколеске с лош[адью] Зарядом. После обеда мы все ездили верхом. Прыскали друг друга из клистиров, купленных Дунаевым[190]. Они мне чрезвычайно нравятся.
Марини-зубогубец заткнул мне вату между зубами, чтобы их отделить. Самого бы его отделить от головы, мерзляка.
В 11 часов Папá и Мамá поехали в Питер на спуск корвета «Витязь»[191]. Нас оставили дома по причине уроков, и нам было очень досадно и жаль. Между уроками отчаянно дрались с Хисычем[192]: я его издали поражал горохом из пишутеров[193], а Георгий пырял и бил его деревянной саблей; но и Сыч не оставался от нас в долгу. Завтракали у себя. Папá и Мамá вернулись около трех. Гуляли с Папá и Ксенией; Мамá каталась с Мишей. Получил чудное письмо от Викт[ории]. Дядя Гег и т. Элла приехали жить здесь.
Я всерьез чувствую желание жениться. На ком же? Конечно, на Аликс Дармшт[адской] (стр. 156)[194].
Желание жениться продолжалось до завтрака, а потом прошло.
Принцесса Алиса Гессен-Дармштадская. [1882]
Фотограф C. Backofen (Darmstadt). J. S. Schroeder. (Dresden)
Утром долго не вставали, потому что очень хотелось спать. Однако подумавши, что обязанности должны стоять на первом месте, я поспешил одеться и сел за переписывание Закона Божия в новую тетрадь.
Утром моя миленькая канарейка умерла. Сначала я не хотел этому верить, но потом плакал целое утро. Она у меня жила 4 года и была подарена т. Сашей[195] в ноябре 1880 года. Я ее отдал набить. Работали с Папá и Хисычем на катке. Пили чай. Джорджи[196] мне подарил новую канарейку, которая наверно заменит первую, но эту я никогда не забуду. Обедали с Папá и Мамá. Написал д. Пицу.
1885
Поездка в Данию. Любовь к Виктории
Дневник цесаревича Николая Александровича
Сегодня я спал отлично и все-таки рад, что не был на балу[197]. Все утро учились; к прискорбию, не было фехтования или верховой езды или другого телесного упражнения. Так как я видел ночью во сне милую Викторию, будто я поцеловал ее, то весь [день] думаю о ней и о блаженном свидании с нею. На катке было страшно ветрено. Папá мячиком разбил окно спальни Ксении и Миши. После обеда скоморошествовали наверху, в бальной зале.
Ночью я сильно потел. За уроком музыки Кюндингер[198] играл мне сонаты разных немецких композиторов. В 4 часа на каток пришли дядя Сергей и т. Элла, которую я скатывал с горы на кресле и на санках. Написал письмо Виктории. Около восьми я поехал с Папá в санях в Большой театр. Георгий поехал с Мамá и т. Михень. Видели оперу Чайковского «Евгений Онегин»[199], которая мне чрезвычайно понравилась. Видели самого автора. Вернулись домой в ½ 12ч. Балы были очень хороши. Фехтовал со Смерчинским[200]. XXVIII[201].
По окончании чистки птиц поехали с Гошем и Дюпердроном на передвижную выставку. Здесь были: Карл Викентьевич[202] и некоторые другие художники, которые показывали нам свои картины. Особенно поразила ужасная картина Репина: Иоанн Грозный только что нанес смертельный удар своему сыну 14. Вернулись к обедне. После завтрака надел Атаман[ский] м[ундир] и принял Кампоса, испан[ского] посл[анника] с Папá. Он мне надел цепь Зол[отого] руна 15. В 3ч. приехали: Кира, Ваня, Дмитрий, Павел, Борис, Сандро, Ира и Барятинские[203]. Возились на катке, а после обеда отлично поиграли в колдуны.
Имели только два первых урока. Поехали в крепость с Папá и Мамá на панихиду по Анпапá и Анмамá. Завтракали у д. Алексея[204] в Зимнем с д. Владимиром, д. Сергеем, т. Михень, т. Эллой и Александром Владимировичем[205]. Вернулись в Аничков с Мамá, а в половине 3 заехали за Папá в Зимний и поехали на станцию Варш[авской] ж. д. Приехали в милую Гатчину в 4 часа. Раскладывали вещи и книги. После обеда все четверо катались на велосипедах. Я так рад и счастлив чувствовать себя в этом чудном и уютном месте! Ура! Наконец мы здесь.
Утром закончил письмо Виктории. Я все более и более думаю о ней и надеюсь, что нынешнее лето мы проведем в Дании. Уроки были до двенадцати. Ходили в церковь. Евтушевский[206] тоже был там; дядя Сергей говорил, что он тот разбойник, который висел ошуюю[207] Иисуса Христа. За франц[узским] уроком Лемох рисовал мой портрет. Усердно поработали на пристани и на другой стороне Сер[ебряного] оз[ера]. Обедали с аппетитом. Был крестный ход с плащаницею. Ее несли: д. Алексей, Гош, гр[аф] Воронцов[208] и князь Трубецкой[209].
Мне 17 лет. В 10 часов я получил подарки от Папá и Мамá, вместе с Мишей. Мне подарили: учебный столик стиля Жакоб 16, масса[210] книг, бумага для писем, лампу, морскую трубу и несколько мелких вещей. Одев Атаманский мундир, я принял казачьих депутатов и 30 чел. офицеров Атаман[ского] п[олка], с которыми сидел за столом. Отвечал на массу телеграмм. Гулял с головн[ой] болью. Из-за нее я не обедал; но к вечеру она прошла.
Утром начал читать «Войну и Мир»[211], которая приводит меня в восторг.
Очень теплая погода, даже жаркая. С наслаждением читал описание смотра Кутузовым из «Войны и Мира». Было два урока тактики. В 3ч. пошли работать в тех же кустах за прудом. Отлично купались в море при 16о. Начали драться клистирами. После обеда отправились в море в байдарках.
Каникулы.
Я почувствовал разницу каникулярного времени от учебного только в том, что уроков три, а не шесть, начинаются они в ½ девятого и между ними полчаса отдыха. В 12ч. поехали с Папá и Мамá на ж. д. в Петербург. На дороге завтракали. Перешедши на Варш[авскую] ж. д., поехали до Пулкова. Остановились у шоссе; сев в линейки, отправились к обсерватории. Струве[212] показывал нам все инструменты, библиотеку, а главное – великолепный новый рефрактор. Тучи мешали наблюдать. Пили чай и закусывали на обратном пути. Погулявши в Александрии, обедали. Вечером читал франц[узскую] кн[игу]. Написал Виктории и получил письмо от Сандро.
В 4 часа утра бросили якорь у маяка Драгёр. Приятно было проснуться на месте. После кофе мы подошли к «Даннеброгу», на который мы скоро переехали. Тут мы закусывали с Апапá и д. Фреди[213]. Через час мы снялись с якоря и пошли в Копенгаген. Тут была такая же встреча как в 1883 году. Греческий Джоржи[214] нас встретил с тетями на пристани. Отсюда поехали на станцию жел. дор. и отправились в Фреденсборг. На подъезде нас встретили Английские[215], Амамá и Датские. Мы живем в прежних комнатах. Завтракали, как всегда, семейством. Весь день шел дождь. Обедали в Купользале[216], но я сидел далеко от Виктории.
За вкусным завтраком я сидел с чудной Викторией, которая чуть меня не сводит с ума. После завтрака опять гуляли. Дурак Кристиан дерзает быть моим соперником, но вечером после обеда я выбил из него эту дурь и доказал, кажется верно, что он ее недостоин, а я только.
Я до того влюблен, что долго ночью не мог заснуть и лежа потел. Вместе с этим наплывом любви я сделался донельзя смелым. Стоило бы ей только сказать слово, я полез бы в огонь и в воду, куда прикажет. Я ее даже называю «my wife»[217], как Джорджи[218] называет Мод. К завтраку приехали два сына короля Шведского 17. Получил письмо от Сандро. Утром имели два урока. Все семейство гуляло по парку. Затем все ушли в конюшни. На дворе пускали осла. Дразнили своих красавиц. Начал акварель для Папá. Обедали в шесть час. Я сидел с Викторией и отлично болтал.
В последний раз пили чай со всеми. Затем опять всем были подарки. Надели мундиры обыкновенной формы. Поехали на железной дороге в Копенгаген. Я все время сидел с милой Викторией; я дорожу каждой минутой быть с нею. После прощания на пристани мы переехали на «Державу». Завтракали и затем простились с родными. Они пошли за нами на «Даннеброг», а мы вышли в море. Прощание было всего хуже! Пили чай в пять. Обедали в восемь. Я очень скучал без Виктории.
Отправили груду писем в Англию, между прочим, и я Виктории. Я так много думаю о ней и скучаю без нее, что кажется совсем сойду с ума.