Керриган Берн – Дьявол в ее постели (страница 32)
– Миледи, я могу предложить то, чего вы желаете больше всего на свете. Все, что от вас требуется – скажите мне, что это!
Правда. Справедливость. Нет, больше – месть.
– Свобода, – сорвалось с ее уст; и болью отозвалось в груди эхо этого неожиданного, и нежданно правдивого ответа.
– Так взгляните вокруг, дорогая моя!
Франческа обвела взглядом зал, и ощутила все ту же смесь смятения, возбуждения и отвращения.
Кенуэй положил тяжелую руку ей на плечо. Вся сила воли понадобилась Франческе, чтобы не отшатнуться.
– Свобода – это именно то, что я вам предлагаю. Именно этого ищут те, кто нам предан.
Она подняла на него взгляд, полный неподдельного удивления.
– Я думала, сюда приходят за властью. За богатством. Политическим влиянием, или…
Но он решительно покачал головой, прервав ее речь в самом начале.
– Богатство помогает достичь влияния, – согласился он. – Сочетание того и другого образует власть. Но открою вам секрет, милая лисичка… – Он склонился к ней, словно лев готовился поцеловать лису. – Власть – лишь иллюзия. Орудие, помогающее нам достичь истинной цели. Единственного, что имеет смысл само по себе и для каждого из нас.
– Боюсь, я… не улавливаю.
– Свободы! – отозвался он глубоким звучным голосом, и словно, вторя ему, всхлипнула на хорах виолончель.
– Ничто в этом зале не говорит мне о свободе! – Она указала подбородком на женщину с заткнутым ртом, разносящую гостям напитки, и поспешно отвела взгляд, опасаясь тошноты.
– Подумайте вот о чем, миледи. Верности кому и чему требовали от нас столетие за столетием? Кому и в какой очередности мы были обязаны хранить верность?
Она не отвечала, и он пояснил:
– Сперва Богу, затем Родине. Семье. Общине. И наконец, на последнем месте – самому себе. – Он остановился, повернулся к ней: – И куда же ведет нас эта философия?
Франческа нахмурилась. Она была не слишком религиозна, да и не особо патриотична. Она англичанка, потому что родилась в Англии. Пожалуй, принадлежит к Англиканской церкви: таковы традиции ее предков. Но слишком много путешествовала по миру, слишком много видела разных народов и разных религий, чтобы всецело предаваться какому-то одному пути, или какие-то дороги всецело отвергать.
– Откуда мне знать? Я так не живу.
– Знаю. – И он шутливо погрозил ей пальцем. – Ваш единственный бог – собственное удовольствие!
– Я не говорила…
– Полно, здесь нет нужды притворяться! Вы ведь очень на нас похожи. Также предпочитаете жизнь в багровом цвете – жизнь без стыда.
– В багровом цвете, – повторила Франческа, чувствуя, что теряет терпение. – Но почему в багровом? Этот цвет представляет дьявола? Церковь? Какого-то языческого бога или демона? Имеет какое-то отношение к Британии?
И тут же оборвала себя. Черт, снова она выпаливает вопросы без остановки!
Но Кенуэй ни словом, ни жестом не выразил недовольства; напротив, кажется, ему это понравилось. Франческа не знала, вздохнуть с облегчением или съежиться от стыда.
– Подумайте о красном цвете, Франческа. Это цвет крайностей. Он привлекает внимание и предупреждает об опасности. Это цвет всего живого, исподнего, первобытного. Цвет крови. Опасности. Насилия. – Он шагнул к ней ближе. – Страсти, соблазнения, даже любви. Он окрашивает флаги почти всех могущественных империй, и им же в каждой европейской стране обозначаются кварталы, где правит порок. Красные розы мы дарим любимым, и красные пятна видим перед глазами, когда готовы убить. Как думаете, графиня, почему?
Франческа лишь покачала головой; она не знала, что ответить.
– Вы и сами, как мне рассказывали, неравнодушны к оттенкам красного. Вы и ваши Рыжие проказницы.
Сердце гулко громыхнуло о ребра. Откуда он узнал?
Свои отношения с Рыжими проказницами Франческа не скрывала, но и не афишировала. Если он об этом знает… значит, следил за ней. Собирал слухи.
Что еще он может знать?
– Если вам нечего стыдиться, к чему прятать лица под этими смехотворными масками? – резко спросила она, как будто сама не знала ответа.
Он крепче сжал бокал: единственный пока замеченный ею признак эмоций.
– Эти смехотворные маски, – и он обвел царственным жестом беспокойную толпу, – напоминают нам, что под покровом цивилизованности каждый человек – всего лишь животное. А у животных свои простые жизненные принципы.
– Например? – поинтересовалась она скучающим тоном, стараясь скрыть волнение. Кажется, она вот-вот узнает что-то важное!
– Разумеется, важнейший наш инстинкт – выживание. Именно это предлагают массам представители власти. Прикидываются, что готовы помочь нам выжить, обещают принести благо немногих в жертву всем, и так далее… но на самом деле просто завладевают нашей жизнью. Присасываются к нам и начинают нами питаться. Отнимают то, что составляет нашу основу, нашу суть. То, что мы есть – в самой честной и грубой форме.
– Что же это? – прошептала она.
– Дорогая моя Франческа, мы есть наши желания.
Франческа шумно выдохнула, жестоко разочарованная таким ответом.
– Желания?
– Верно, – кивнул он. – Мы состоим из желаний и потребностей. Вот так просто.
Франческа сжала зубы. И кулаки.
– Вы о похоти? – фыркнула она. – Хотите сказать, весь этот цирк с тайным обществом затеян ради того, чтобы горстка извращенцев устраивала оргии в духе Калигулы?
Прозвучало так, словно на оргиях Франческа бывала по три раза в неделю и видеть их больше не могла.
Но она и вправду была поражена и глубоко разочарована. Неужели вся семья и все слуги Кавендишей погибли из-за того, что граф и графиня решили попробовать что-то новенькое в сексе?
Трудно представить более жестокую насмешку судьбы.
– Нет, Франческа, речь о гораздо большем, – настаивал Кенуэй. – У каждого из нас есть свои стремления. Инстинкты. Общество заставляет нас держать их в узде. Но кто мы под многослойной социальной мишурой, в отрыве от созданных нами машин? Плотоядные. Беззастенчивые хищники. Мы жаждем господства. Власти. Славы. Крови. – Сквозь прорези в маске, затянутые прозрачной тканью, блеснули глаза. – Да, и секса. Мы стремимся получить удовольствие и оставить потомство. И обрести в нем бессмертие.
Разочарование отступило, сменившись отчетливым холодком по позвоночнику.
– И… вы убедили всех этих людей, что сможете дать им эту… свободу?
Но свободу для чего?
– Отнюдь. Эта философия, как и сам Совет, существовала задолго до того, как я вступил в общество, задолго до того, как поднялся к вершине власти. Нет, Франческа: моя задача – не дать людям свободу, а научить их брать.
– Что? – непонимающе перепросила она.
Он шагнул к ней.
– Если я желаю вас, что остановит меня и не позволит овладеть вами прямо сейчас? Думаете, эти люди шевельнут хоть пальцем? Хоть один из них?
Франческа обвела быстрым взглядом толпу. Многие откровенно прислушивались к их разговору; другие старательно делали вид, что заняты своими делами.
Она незаметно согнула руку в широком рукаве, нащупала нож, кожаными ремнями пристегнутый к плечу.
– Я, – твердо ответила она. – Сама вас остановлю.
Взгляд его полыхнул опасным огнем.
– Знаю. Поэтому вы и здесь.
– Вот как? – с притворным равнодушием откликнулась Франческа. Люди в белых мантиях и масках оленей придвигались все ближе, и все труднее было не обращать на них внимания.
– Хотел бы я знать, – проговорил Кенуэй, бесшумно заходя ей за спину – от этого дыхание у нее в горле пресеклось, – достойны ли вы имени, которое носите?
– Прежде чем окончится ночь, вы убедитесь: я получу то, чего заслуживаю.
«А от тебя, – мысленно добавила она, – я получу все!»
– Вы уже избалованы судьбой, графиня. Ваша репутация внушает трепет…
Острое сожаление, словно удар ножа, прорезало страх: Франческа вспомнила о Чандлере. О том, как он стыдил ее множеством любовников. Какое же разочарование принесли друг другу они оба!