Кен Лю – Говорящие кости (страница 64)
– Я тоже люблю тебя, Тэра, – прошептала Дзоми Кидосу, обращаясь к звездам.
И в этот миг она осознала с уверенностью, какой прежде не испытывала никогда в жизни, что Тэра жива, что ей удалось остановить новое вторжение льуку и что она осталась в Укьу-Гондэ, поскольку ее миссия еще не закончена.
Волна могучей силы наполнила Дзоми с головы до пят.
«Мы вплетены в сеть многих наших любовей, а не одного великого романа. Тэра исполнила свою роль, а как насчет меня?
Мы – это Дара. Дара – это мы. Идет война, а мы еще даже не начали сражаться».
Дзоми Кидосу более не сомневалась в том, что по-прежнему верит в идеалы, одержима мечтой о свободе, любит народ Дара. Фиро, Тан, Рати, Види, Мота, Арона… – так много друзей сражаются бок о бок с ней. Она не одинока.
«Действия определяют идеалы. Если измена – единственный путь к мутагэ, то я пойду на измену».
Дзоми решительно миновала ворота и вошла в Коллегию адвокатов. Настало время обратить во благо унижение, которое пережила Айя Мадзоти в Гинпене.
Наступил вечер, Джиа шла по улицам Пана.
Длящийся целую неделю Праздник фонарей сегодня, на третий его день, был в самом разгаре. Повсюду вокруг Джиа видела яркие красивые фонари всех форм и расцветок: они свисали с конька каждой крыши, с каждого дерева и с каждой притолоки над дверью, мелькали в руках у бегущих детей, на оглоблях катящихся экипажей. Одни фонари при этом крутились, другие раскачивались, а третьи поднимались в воздух, как миниатюрные воздушные шары, удерживаемые бечевкой. Многие из них были раскрашены, и картинки, основой для которых стали исторические и мифологические сюжеты, частенько служили логограммами-шарадами. Тот, кто правильно расшифровывал такую логограмму, получал приз.
Из-за расставленных вдоль улиц прилавков продавцы зазывали к себе любующихся фонарями прохожих и всячески их искушали, предлагая разные вкусности: засахаренные обезьяньи ягоды, холодный суп из семян лотоса, бараний шашлык на манер льуку, но приправленный специями с Дасу (видимо, его приготовили беженцы)… Теплый весенний ветер, еще хранящий намек на холод, доносил до Джиа будоражащие аппетит ароматы.
В Празднике фонарей принимали участие абсолютно все: и обитатели роскошных особняков, и те, кто ютился в убогих хижинах. Снимающие комнату или угол рабочие вскладчину покупали фонари и обращались к писцам на рынке, чтобы те за пару медяков составили для них простенькую шараду. Богатые купцы соперничали между собой, кто устроит более красочное представление, украшая изогнутые крыши домов сотнями, а то и тысячами фонарей (в том числе и такими, где использовались шелкокрапинные свечи) и представляя изысканные логограммы-загадки, разработанные высокообразованными фироа или даже придворными сановниками.
То был праздник прихода весны, возвращения света и вечного круговорота великой тайны, которая называется жизнь. Разгадать загадку логограммы означало символически пробиться через ледовый покров смерти и заново выпустить росток души.
«Это очень странно, – подумала Джиа. – Мне казалось, что уже наступило лето. Какой может быть Праздник фонарей?»
Она остановилась возле большого фонаря, вращающегося перед фасадом портняжной мастерской. Стайка подростков лет пятнадцати-шестнадцати, разодетых в переливающийся шелк и с нефритовыми заколками в волосах, разглядывала фонарь, пытаясь разгадать логограмму. За фонарем сидела старуха, явно хозяйка заведения.
Рисунки на сторонах шестигранного фонаря представляли собой картины опустошения. Трупы лошадей и солдат, которыми было усеяно все поле битвы, перемежались брошенным оружием и обломками осадных машин. Посередине стоял одинокий воин в сбившихся набок доспехах, тело его было покрыто ранами. Он держал под уздцы коня.
– Есть какие-нибудь догадки? – спросила у остальных одна девочка. Две красные жемчужины, каждая размером с перепелиное яйцо (наверняка украшение это стоило немало золота), болтались у нее в ушах. Она посмотрела на рослого юношу, одетого в ярко-желтую мантию из атласного шелка. – Только, чур, пусть Мосоа помалкивает. А то он слишком быстро соображает.
Прочие парни и девушки принялись высказывать соображения:
– Одиночество!
– Терпение!
– Скорбь!
При каждом очередном ответе пожилая женщина отрицательно качала головой.
Джиа сама задумалась над загадкой. Как правило, шарады для Праздника фонарей основывались на пожеланиях удачи, здоровья, благополучия, множества детей и прочего. Навеваемое изображенной здесь сценой уныние не вписывалось в праздничный настрой.
– Ренга, а вы хорошо выглядите.
Услышав знакомый голос, Джиа резко повернулась. Стоявшая рядом женщина средних лет была лысой, мускулистой, не очень высокого роста. Со смуглого, покрытого легкими морщинами лица на нее смотрели ясные проницательные глаза.
– Гин! – вырвалось у императрицы.
Теперь она сообразила, почему разгуливает по улицам Пана без свиты и никто не обращает на нее внимания. Это происходит не наяву.
Джиа никак не могла понять, являются ли эти встречи с призраками посланием богов, или же они порождены ее неспокойной совестью. Но покуда сын и дочь, Тиму и Тэра, не появлялись в ее снах, она была довольна. Быть может, подсознательно Джиа видела в этом знак, что Тэра благополучно выживает за Стеной Бурь, а Тиму с покорностью сносит свою судьбу.
Ну а пращи и стрелы прочих духов – это ничего, это ей по силам.
– Довольно непростая загадка, – сказала Гин, указывая на шараду, изображенную на фонаре.
Сердце Джиа забилось чаще.
– Ты ее разгадала?
Гин приложила палец к губам, призывая помолчать и послушать.
Мосоа, тот самый сообразительный юноша в желтой мантии, оглядывал товарищей с ухмылкой превосходства на лице.
– Вас обманул общий настрой картины, – произнес он. – Человек в побитых доспехах определенно намекает на семантический корень «ноша», вписанный как логограмма «личность» поверх ломаного тройного модификатора мотива, означающего «вес». Рядом с ним «лошадь», то есть кода на классическом ано, что служит одновременно фонетическим адаптером и вторичным семантическим корнем. Если сложить все вместе, то получится «продвижение» или «возвышение». Вопреки весьма удручающему изображению, это чрезвычайно обнадеживающая логограмма для всех нас, стремящихся достичь ранга токо давиджи на следующей сессии Городской экзаменации.
Его друзья разразились восторгами:
– Удивительно!
– Какая блестящая логика!
– Ничто не укроется от нашего Мосоа, чей ум остер как игла.
Сидящая за фонарем старуха кивнула и вручила Мосоа маленький шелковый сверток:
– Вот твой приз, молодой господин. Это талисман из храма Фитовэо. Пусть он принесет тебе удачу на экзаменах.
Мосоа с улыбкой принял талисман и спрятал его в объемный рукав.
Пожилая женщина обвела молодежь взглядом и подняла деревянную чашу:
– Я работаю в обществе взаимопомощи ветеранов, собираю деньги, чтобы осиротевшие дети моих погибших друзей могли пойти в школу. Не желают ли юные господа и госпожи сделать пожертвование?
Лицо Мосоа приняло жесткое выражение.
– Если ты пытаешься продавать амулеты, так прямо и говорила бы.
– Нет, ничего подобного, – возразила старуха. – Мой муж был моряком Императорского флота и погиб в битве в заливе Затин. Честно говоря, тот солдат на картинке срисован с него. Мне повезло, и мое маленькое дело процветает, поэтому я нынче заказала большой фонарь, чтобы привлечь больше людей и рассказать им про сироток…
– Какой смысл посылать детей погибших солдат в школу? – презрительно процедил Мосоа. Он резко взмахнул в воздухе рукавами и развернулся, чтобы уйти.
– Постой! – воскликнула девушка с жемчужными сережками. – Я видела в театре теней представление о тяжелой жизни ветеранов. Их и вправду очень жалко…
– Надо думать своей головой, Тенами, а не слушать невесть кого, – изрек Мосоа. – Ты хоть знаешь, почему ветераны прозябают в нищете? Да потому, что все они – типичные пьяницы, неисправимые игроки, преступники, калеки или слабоумные. Ну и как, скажи на милость, могут дети, происходящие от такого корня, чего-либо достичь? Если дать им деньги, они просто проиграют их или еще каким-нибудь образом пустят на ветер…
– Это возмутительная клевета, господин! – Пожилая женщина встала и наставила на юношу дрожащий палец. – Как вы можете говорить с таким презрением о людях, которые проливали кровь и умирали за Дара?
Мосоа покраснел, но сдаваться не собирался.
– Я не посылал их сражаться и умирать, так что пусть самих себя и винят. Все знают, что в армию поступают только неотесанные простаки с чрезмерно развитой мускулатурой. Будь они поумнее, наверняка преуспели бы на имперских экзаменах или сколотили состояние.
– Да ты… ты… Как ты смеешь! Мой муж воевал под началом маршала Мадзоти, этой величайшей женщины. Не было во всем Дара ума быстрее и души благороднее.
– Ты говоришь о Гин Мадзоти, этой гнусной предательнице, которая оказалась вынуждена сражаться, потому что у нее просто-напросто не было выбора? – отрезал Мосоа с ухмылкой. – Вот уж кого я не назвал бы ни умной, ни благородной. Да она родилась в доме терпимости и читать научилась только в зрелые годы.
Джиа скосила глаза на Гин, стоявшую с невозмутимым видом.
– Кроме того, я нахожу войну несовместимой с моралью, – продолжил Мосоа. – Нет такого конфликта, который нельзя было бы разрешить благодаря правильно подобранным изречениям мудрецов ано, упражнениям в присущей людям от природы эмпатии и сбалансированному сочетанию личных выгод и коммерческих интересов. Каждый в этом мире стремится к прибыли. Если желаете знать мое мнение, то все, кто принимает участие в войнах, одинаково глупы и не правы.