Карл Штробль – Лемурия (страница 74)
Однажды, когда Блюм ненадолго вышел, а Квапиль, сидевший в мастерской у самых дверей, подал сигнал, кто-то сказал:
– Если бы мы могли убить их, все снова стало бы лучше. Нас бы снова кормили. Нас бы пускали в парк.
Слепцы чувствуют, что над ними нависла огромная тень. Они взирают друг на друга пустыми глазами, как будто все еще могут видеть – и как будто хотят прочесть выражение лиц друг друга. Но тьма нависает над ними, как гора. И с горы снова доносится этот голос – такой отстраненный и холодный:
– А что будет, если мы восстанем против них? Поднимется шум… об этом напишут в газетах… и жизнь, надо полагать, наладится…
Старик Хебенштрайт испуганно вскрикивает:
– Кто это говорит?
– Не я, – заявляет Квапиль.
– Не я, – эхом вторит ему Блачек.
– И уж точно не я, – фыркает Финкель.
Судя по перекличке, получается, что никто этого не говорил. Тут возвращается Блюм – и по привычке костерит слепцов:
– Лентяи! Дармоеды!
И каждый думает в этот момент о холодном голосе, чей отзвук все еще звенит где-то в их ушах, в их умах. Отзвук, не полноценный звук – но даже он обладает такой силой, что заполняет все пространство их душ, раздувает их так, как газ огромной экспансивной силы – воздушный шар. Вот двое слепцов проходят один мимо другого – и между ними слышен тихий шепоток:
– Будем держаться вместе – и они ничего не смогут против нас сделать. Газеты точно поднимут шум. Все изменится к лучшему.
– И женщины, – вворачивает Секнер. – Женщины должны быть на нашей стороне.
– Только не вздумайте приплетать сюда женщин, – предупреждает Финкель.
– Ну да, точно! Дамы нас поддержат!
Никто не прислушивается к предупреждению Финкеля. Секнеру поручено завоевать расположение женщин. Это очень сложно, потому что женские бараки строго отделены от мужских. Все инстинкты становятся такими сильными и жестокими, когда пропадает чудо зрения. Лишь иногда случаются короткие стычки в коридорах или во внутреннем дворе. Но Секнер хорошо выполняет свою работу. Тут же раздается громкий шепот, и все в женских покоях поворачивают головы друг к другу, пока охранники не начинают прислушиваться.
– В чем дело? В чем дело? – гудят они.
– Ничего, ничего… все шито-крыто… все тихо-спокойно…
Но и слепому ясно – что-то происходит. В глубине каждой бедной, затравленной души – революционный призыв:
– Посмотрим, кто из нас будет смеяться уже совсем скоро! Посмотрим-посмотрим!
Но мисс Матильда по-прежнему смеется прохладными вечерами, и тонкие, изящные бокалы для вина звенят в такт. Ее смех гораздо ярче и тоньше, чем звон бокалов. Чудными теплыми ночами окна спален открыты, и иногда старый Хебенштрайт стоит у окна со своей скрипкой и играет в сумрачной тишине. Его ноты робки, как дети, заблудившиеся в лесу и теперь молящие ночь о пощаде. Они плывут над верхушками деревьев в парке скорбным зовом из далекой страны фей – совершенно ирреальные, как магия, основанная на звуках. И в парке так мирно, так пронзительно-меланхолично этой порой, что несколько вечеров кряду фройляйн Матильда забывает смеяться. Но на четвертый вечер она спрашивает – да так громко, что слышно и в бараках:
– А кто это у вас так тоскливо пилит скрипку?
Хебенштрайт вне себя, когда на следующий день Блюм забирает у него скрипку:
– Директор сказал – от этой тоскливой музыки на стенку хочется лезть!
– Что ж, я больше не буду играть по вечерам!
– Ты
Это жестоко, это грубо, это подло. Все возмущены. Их терпение на исходе. Уже три дня они получают тухлое мясо и испорченные овощи.
– Это все ради того, чтобы у них шампанское не закончилось, – шутит Финкель.
Казалось бы, куда уж хуже.
Но однажды вечером Блюм заходит в барак в очень уж необычный час. Еще двое или трое надзирателей топчутся в проеме, за его плечами.
– Итак, мои дорогие слепцы… Я пронюхал, что кое-кому здесь не нравится. Вот так досада, а? Уж извините, господа хорошие, но лучше вам вести себя нормально, без вот этого вот ропота. Будете всем довольны – и все будет хорошо. Или, может, кто-то тут задумал перебраться в другое местечко? Так пожалуйста! Я распоряжусь, чтобы открыли ворота. А герр Секнер, оказывается, еще и шастает в дамский барак – вот ведь шельма безглазая, казалось бы, сиди и не рыпайся, коли не видишь ничего. Ну, так дела не пойдут, герр Секнер. Вам придется сменить обстановочку – погостить немного в Гогенасперге и подумать над поведением.
Из мрака за дверью доносится шум драки.
Но что может сделать один слепой против трех охранников? Вопли Секнера затихают вдали. Его волокут куда-то, откуда вообще не доносится ни единого звука. Но зато хорошо слышен смех в тенистом парке. Чей-то низкий голос что-то бормочет – и за этими словами следует взрыв смеха. Слепцы за милую душу променяли бы эти «хи-хи-хи» и «ха-ха-ха» на удары плетьми и сидение на гвоздях. О, как же сильна их ярость! Она распаляется, бушует… Но слепые молчат. Их нервы натянуты, точно струны, до предела – но они молчат. Напряжение не спадает два дня. Те два дня, что Секнер томится в Гогенасперге, никто не произносит ни слова. Работа идет в тишине, и надзиратель Блюм торжествует – метод устрашения сработал! Но вот вечером третьего дня он приводит провинившегося назад:
– Итак, герр Секнер, заходите. Надеюсь, вы убедили себя, что сотрудничать с нами – лучший выбор из всех возможных…
Секнер… Секнер вернулся! Старый Хебенштрайт уже стоит рядом с ним, гладит его по лицу. Губы и подбородок мокрые, пахнет железом… Старик хватает товарища-слепца за руку – а там два пальца свисают с тонких ленточек…
– О господи… Секнер… Секнер…
…два пальца свисают с тонких лоскутков кожи…
– Боже мой! Секнер, кажется, откусил себе два пальца!
– Кошмар! Секнер, ты чего? Что там было? Что ты испытал в Гогенасперге?
И Секнер отвечает – будто бы невпопад, отчаянным криком:
–
И единственное слово это подобно удару молнии и раскату грома разом:
–
Повторенное, оно не теряет, как бывает, силы – напротив, делается страшнее, мощнее.
–
И тут будто весь барак разом прозрел. Зрячим стал не каждый отдельно взятый слепец, а весь их коллектив. Ярость, ослепляющая зрячих, делает слепых прозорливыми. Подобно телу дракона с пятьюдесятью головами, толпа устремляется вперед. Гнев ведет их лучше всякого компаса, лучше трости и собаки-поводыря. Они разносят в щепки конторку Блюма, загоняют надзирателя в угол, прижимают к стене – бежать некуда, ловушка сомкнулась. Блюм пробует отбиваться кулаками, но его хватают за руки и резко дергают. И он, конечно же, падает – и слепцы падают на него. Они катаются по полу, срывают с него одежду, и пятьдесят рук ужасного зверя впиваются в его обнаженную грудь:
– Возмездие!
Судорога сводит их конечности вместе, скручивая их в клубок и превращая человека в массу, послушную единой воле. Кровь… кровь, прекрасная алая кровь! Когда сок жизни стекает по их рукам, они видят его цвет – видят, как перед погасшими взорами вспыхивает давно забытое красное пламя. Глубоко внутри, из омута памяти, к ним приходит ощущение цвета. Руки сжимают шею охранника и впиваются в изуродованное лицо – они сильны и безжалостны, как стальные клешни какой-нибудь машины. Они уверенно вырывают жизнь из беззащитного, раздавленного тела.
Подбегают другие охранники и пытаются напасть на дракона сзади. Но зверь видит и слышит со всех сторон, и все его головы разом поворачиваются. Хватательные клешни сжимаются, и мощью дорожного катка охранников прижимает к стене и толкает к окнам. Известковый раствор осыпается с краев оконных ниш, треск бьющихся стекол прорывается сквозь рев слепцов. Трех человек поднимают, выталкивают, перебрасывают через подоконники. Три человека летят вниз, в пустоту, и на земле становятся тремя телами, изломанными трупами. В прекрасном тенистом парке, среди роз и жасмина, сидит небольшая компания. Они чуть морщатся, прихлебывая из бокалов – вина в последние дни выпито столько, что от него уже слегка воротит. И тут в их безмятежность вторгается рев слепых – будто лавина сходит на безмолвные доселе долины. Суматоха, крики, вой – Ад прорвался на землю!
– Опять Блюм распоясался, – комментирует директор.
Он сидит спокойно. Бьются окна… Рев наводит на мысли о просыпающемся вулкане…
И три тела с мягкими шлепками приземляются на бетонный плац.
– Ах! – Матильда вскакивает с сияющими глазами. – Эти ваши слепые, герр директор, совсем обезумели!
– Что такое? Они сбежали из барака?
– Они убили охранников!
– Они идут сюда!..
Спору нет – слепцы все ближе! Многоголовый дракон вырывается во двор. Каждое его движение – уверенное и просчитанное; он не мешкает, пробираясь на ощупь, а делает точные, смертоносные броски. Объединяющий инстинкт сонма бунтующих – всевидящая воля! Потухшие глаза у каждого смотрят прямо перед собой, но Единое Око зрит ясно – и, фиксируя цель, не наблюдает препятствий.
Господа бледны и дрожат. Но Матильда стоит прямо, и ее глаза сверкают зеленым.
– Тише, джентльмены, – шепчет директор. – Они не знают, где мы находимся.
Но дверь парковой калитки, жалобно поскрипывая ржавыми петлями, отворяется – и дракон минует последнюю преграду. Он расшвыривает гравий, ломает кусты по сторонам от ухоженной тропинки.
– Стойте! – Директор выходит вперед. Он выхватывает наградной револьвер – подарок почетному гражданину города от властей, – и дуло вспыхивает голубоватым при вечернем солнце. – Стоять! Дальше ходу нет! Вы все что, с ума сошли? Да как вы посмели!..