Карл Штробль – Лемурия (страница 72)

Я не осмеливаюсь спросить, что во мне ее так страшит.

Мы снова читаем вместе после долгого перерыва. Впервые с того злополучного дня. Я безумно люблю читать тебе вслух, ты же знаешь. Ты могла слушать меня целую вечность.

О, лучше бы мы даже не пытались! Тени прошлого окутали нас, приумножили наши и без того великие печали.

Я взял с книжного шкафа томик стихов Гюнтера. В его рифмах горит мировой пожар, огонь страсти. Это страсть давно минувших эпох, раскаленная добела и полная безрассудной силы. Я стал читать одно из его свадебных стихотворений, полных преклонения перед всем тем, что в этом мире по-настоящему важно: светом, любовью, жизнью. Начал читать – и вдруг поймал твой взгляд на себе. И все равно продолжил – декламировал и декламировал из своего глухого серого кокона. Я знал, что этими стихами разрываю твое сердце на части, что воскрешаю прошлое, канувшее в Лету навсегда. Угли страсти тлели у тебя в душе, при этом терзая бедное парализованное тело. Эти нежные слова, горячие мысли – они для тебя подобны ударам плети! Но я вошел во вкус – я не умолк, покуда ты не положила руку мне на плечи и слабым голосом не взмолилась:

– Нет… стой… хватит! Пожалуйста, давай что-нибудь другое. Давай лучше Гете…

Я прочитал несколько стихотворений Гете. Знойный жар угас, зато вспыхнула новая агония. Агония самой искренней радости. Агония свободы – нечто еще более мучительное и разрушительное, чем пожар страсти. Я отложил книгу, увидев, что из глаз моей жены текут горькие, горячие слезы. Тогда я бросился к ней, обхватил ее колени и, рыдая, стал отчаянно просить прощения. Но она наклонилась и поцеловала меня в лоб с нежностью святой, с добротой и кротостью.

Сегодня я написал несколько слов на белом листе бумаги. Я сидел и размышлял и в какой-то момент осознал, что проваливаюсь куда-то в себя – и при этом умудряюсь еще и выскальзывать за собственные пределы. Я несся по какой-то трубе… длинной трубе, что уводила далеко в темноту… и в этой трубе со мной было что-то скользкое, гадкое, липкое и отвратительное, похожее на чудовищного червя: тысячи завитков пульсирующей плоти. Червь стремился вперед – неизменно вперед, – продвигался рывками…

Затем что-то заставило меня набросать бессмысленные слова на чистом листе бумаги:

Мы подвластны Молоху времени. Он ненасытен и не щадит своих детей. Веселые танцы при свете факелов вокруг бронзового алтаря богов и запах жареного человеческого мяса… жар и пламя, жар и пламя. Во время жертвоприношения боги снисходительны к своим просителям… они милостивы к жертве. Новая жизнь восстает из руин – от Молоха, волею Молоха. Факелы чадят над пролитой кровью – в ней можно прочесть новые псалмы, псалмы благословения… благословения новой жизни.

Я вложил этот листок в руку моей жены. Сам не знаю зачем. Наверное, поддавшись такому же странному и глупому побуждению, что заставило меня написать эти лишенные смысла слова. Я не знаю, о чем они. Но уверен – когда-нибудь придет время и я их снова пойму.

Две охотничьи собаки мертвы.

Домовладелец в ярости. Он подозревает, что их отравили. Его домочадцы все как один – с заплаканными глазами. Фройляйн Роза поделилась со мной слухами. Такие умненькие, хорошенькие собачки были! Особенно Нерон – такой ласковый и добрый. Но Диана тоже всем нравилась. Впрочем, когда она ощенилась, она на всех бросалась, могла даже покусать – но в остальном (тут у фройляйн Розы увлажнились глаза и покраснел нос) это были самые славные собаки на земле, сущие ангелы. Никогда никому ничего плохого не делали. Сад принадлежал ее отцу. О, если бы только отец знал, чьих это рук дело! Конечно же, он сообщит в полицию о факте отравления. Я удивленно качал головой и вздыхал – что за жуткий поступок! Я делал это осознанно и обдуманно, удивляясь, что у меня так хорошо получается.

Медленно, качая головой, я поднялся по лестнице. С площадки второго этажа я еще раз посмотрел вниз на фройляйн Розу, стоявшую на прежнем месте с понурым видом. Чуть не рассмеялся, когда понял, что она все это время, не мигая, таращилась в сад.

Когда моя жена встретила меня встревоженным взглядом, я почувствовал горячее желание сказать ей: «Сегодня ночью были отравлены хозяйские собаки». Я хотел сказать ей это, громко и уверенно. Чтобы сказанное навек застряло в памяти. Я чувствую силу, что позволяет мне говорить именно так. Бросаться словами, режущими плоть и кость на манер зазубренных пил. Но эту блажь я поборол. У меня жгло язык и щипало в носу, но я держал рот на замке и не выдал себя. Мне-то хватит ума себя не выдать. Они поймут, что я задумываю, если я проболтаюсь. А я что, что-то задумываю? О, я не знаю. Я подхожу к окну. Сад пустынен. Весна одинока среди распускающихся кустов и мягко покачивающихся деревьев. Собаки больше не играют в нем. Мне они нравились. Я люблю всех животных. Они такие беспомощные, такие трогательные – стоят на ступеньке, ведущей к духовной жизни, и не могут переступить ее. Нерон и Диана знали меня и всегда радостно приветствовали, виляя хвостами. Они знали, что я люблю угощать их.

Прошлой ночью они тоже подошли ко мне, тихо поскуливая, и прижались к моим ногам. И чем же я им отплатил за это? Известно чем. Но… зачем? Не знаю.

Впрочем, кое-что знаю: некое возвышенное состояние сознания вынудило меня так с ними поступить. Собак нужно было убрать со сцены. Этот вывод подействовал на меня как физическое принуждение. Мне не позволили сопротивляться. Так всегда происходит, когда руководят высшие силы: стоит ослушаться, и душа меркнет, дурнота заполняет голову, весь свет вмиг становится не мил. Я могу вспомнить кое-какие обрывки логической цепи. То, что стоит на пути к моему счастью, должно умереть: это было одно звено. Другое: то, что убило мое счастье, должно умереть. А потом: то, что мучает меня и досаждает мне, я имею право убрать с дороги. И затем снова, в бешеном ритме: пара прыгающих, лающих собак… жизнь, как же много в них жизни! И из всего этого совершенно отчетливо вырастает убеждение: их нужно отравить, потому что я не могу вынести этого избытка энергии и весеннего буйства. Только не здесь, не перед этими окнами, где сидит моя парализованная жена. Я бы убил и родник в саду, если бы знал как. Мне стало так легко на душе, когда я увидел, как сгущаются сумерки меж засохшими кустами. И я постарался скрыть свою внутреннюю радость, когда сказал:

– Сегодня ночью были отравлены две собаки хозяина дома.

Я оглянулся – и по ужасу в ее глазах прочел, что она поняла больше, чем я хотел ей сообщить.

Через восемь дней будет праздноваться Пасха.

Я серьезен, как священник перед сакральной церемонией.

Я готовлюсь к празднику, очищая себя. Я раскрываю перед собой свой внутренний мир и изучаю его до мельчайших подробностей. Я жесток к себе и не щажу себя ни за одну из своих слабостей. Там я осознаю: я тщеславен, ненадежен, коварен, неискренен и, прежде всего, неумеренно эгоистичен.

Но это все очень хорошо. Ибо тот, кто не таков, погибает. Тот, кто не прославляет себя, кто не заботится о своем «я», надламывается в борьбе, падает низко. Но я проверяю себя – имею ли я право хотеть быть самим собой? Сегодня, после долгих взвешиваний и сомнений, мой рассудок даровал мне Право. Кроме того, с небес доносится голос: «Ты – один из Моих сыновей, коих Я рассылаю по всем временам, чтобы они громогласно кричали о себе, и Я доволен ими».

Я перечитываю Библию и радуюсь силе, породившей эти проникновенные слова.

Я читал о страданиях Народа Израилева в Египте. О том, что Бог требовал, чтобы они приносили в жертву своих первенцев. Из исходящей силы жертвоприношений Божество берет новую жизнь. Тысячи умерших во Вселенной порождают тысячи новых рождений. Божество – это существо, требующее еды. Еда ему, как и нам, нужна, чтобы жить. Сейчас священное время, время Пасхи. Вскорости Сын Человеческий умрет на кресте, и торжественно зазвучит древний хор приносящих жертву:

Ныне заклан агнец, Приношению – конец.

Нянька пожаловалась моей жене, что пропал большой кухонный нож. Я всегда ношу этот нож с собой, под одеждой, на голом теле. Вечером я беру его с собой в постель. Когда я просыпаюсь ночью и чувствую, как блестящее холодное лезвие касается моего тела, по всему моему существу пробегает приятная дрожь.

Нянька потрясена – а нож-то нашелся! Лежит себе преспокойно на старом месте – в корзине для посуды. Мне вдруг пришло в голову – не знаю, что навело меня на эту мысль, – что жертвоприношение должно совершаться только неиспользованным ножом.

Я купил новый нож с широким сверкающим лезвием. Но он все равно не подходил мне по остроте. На углу улицы Якобштрассе вечно ошивается паренек с точильным камнем. Что ж, я только рад буду ему заплатить. От вращающегося жернова во все стороны брызжут искры – какой прекрасный фейерверк!

Страстная пятница.

Ликует солнце, поет весенние гимны над задымленным заводским городком. Из-под серых стен сады тянутся к свету цветами-пальцами. Дует легкий ветерок, но он пахнет тленом… пылью… гарью печных труб. Я открыл окно и придвинул к нему инвалидное кресло жены. Ее бледное узкое лицо оживляется от притока свежего воздуха. Ее глаза сияют, как будто в предвкушении какого-то важного события. Может быть, путешествия. В ушах у меня стоит странный гул. Ритм, создаваемый ударами по железной двери. К нему добавляется плаксивый запев: