Карл Штробль – Лемурия (страница 70)
Ужасный итог не заставил себя долго ждать. Она умерла. На своем инвалидном кресле Валли неуклюже суетилась возле постели больной, пытаясь как-нибудь помочь. Девочка подолгу сидела около нее и рассказывала истории. Все эти рассказы отражали ее скорбь и страх. Чтобы как-то отвлечься от своей печальной судьбы, Анжелика расспрашивала о новостях в городе. Последнее время она отдалилась от меня, но в ночь ее смерти наша привязанность друг к другу вернулась.
– Пообещай мне, что будешь стеречь мою могилу, – умоляла она, и я обещал, хотя обманывал себя ложными надеждами. – Я не боюсь смерти, но я хочу обрести покой. Мою могилу не должны осквернить, как это произошло с другими: с полковником, с господином Гельветиусом, с горбатой Терезой, даже с пастором.
– Но это безумие, – возразил было я.
– Обещай мне, – взмолилась Анжелика, и в голосе ее звучала такая сладостная и трепещущая теплота, что ради нее можно было пойти на что угодно.
Она умерла…
Обещание свое я не выполнил. Совершенно раздавленный горем, я метался по дому. Рассудок оставил меня. Грудь мою сдавило, будто ядовитыми клешнями. Мои уши не слышали, когда комья земли ударялись о крышку ее гроба. До меня доносились слабый запах цветов и ладана и привкус разложения. Неспособный ни мыслить, ни действовать, я проводил часы в отрешенном забытьи. День и ночь слились для меня в бесформенное месиво.
На следующее утро после похорон, еще на рассвете, я ощутил, как чья-то сильная рука схватила меня и начала трясти, стремясь привести в чувство. Грубый голос оглушил меня. Побледневшее лицо Рихарда нависло надо мной, искаженное ужасом и негодованием:
– Дружище! Могила!.. Ее могила!..
Мы побежали. Мое тело, до того тяжелое, как свинец, стало почти невесомым. Курган был разрыт, будто гигантским кротом, гроб выволочен наружу. Из-под разломанных досок виднелось тело Анжелики. Ее одежда была разорвана на груди, а сама грудь, эта нежная белая грудь, истерзана, словно когтями дикого зверя. Даже нельзя было разобрать, где лоскутки ткани, а где – плоти. В левой части груди зияла черно-красная дыра.
Люди смотрели на меня. Я ощущал их сострадательные взгляды, пребывая в глубинах ужаса.
– У нее вырвали сердце, – сказал кто-то. – Как и у других.
Тело накрыли простыней. Затем подняли и понесли прочь, в мертвецкую. Кто-то выкрикнул:
– Чудовище! Сатана! Содрать с него кожу живьем!
– Его еще не поймали, – пробурчал кто-то в ответ.
«У нее вырвали сердце, – звенело в моей голове, – у нее вырвали сердце, как и у других».
Это тело, которое только что унесли. Это изувеченное оскверненное тело. Была ли это еще Анжелика? Во мне что-то клохтало и щелкало. Я видел, как из земельной жижи появилась черная пасть, огромный зев с черными губами, который всасывал воздух, с чавканьем глотал и исчезал. А потом появлялся снова, и снова исчезал, и снова появлялся.
Грянул гром, и святые в воротах церкви склонились надо мной.
– Вот он идет, – шептали они, – тот, кто вырвал сердце у этой женщины.
Я не помню, как подошел к церкви. Помню, что Рихард был со мной. Вокруг нас все грохотало. Это была гроза грехопадения и очищения, молнии сверкали стрелами, направленными против самого Бога. Мейстер Йерихо играл на органе. Это был призрак демона, весь окутанный мраком, червь, выползающий из логова, исторгающий яд отчаяния. Он буравил себе путь из недр земли и поглощал ее, поднимаясь все выше. Глухие толчки из-под земли усиливались, все вокруг росло и разбухало, обращаясь уродливыми ртами, из которых рвались наружу вопли человеческих страданий. Это был голос всепоглощающего ужаса перед бесконечностью, это были слезы укора собственной бренности и порочности. Но там, на недосягаемой высоте, из света явилась гармония, эфирное серебро, благое предзнаменование, голос, полный утешения и неземной благодати.
– Слышишь? – Рихард вцепился в меня.
Краем глаза я уловил, как каменный рыцарь, возвышающийся на колонне под готическим балдахином, словно встрепенулся. Каменная голова макграфа повернулась. Он слушал.
– Да, это же голос Анжелики, – сказал я.
Тогда он начал понемногу стихать, унося с собой сладостную тайну, сопровождаемый шелестом распахнутых крыл, которые уносили его туда, куда стремится каждая душа, – в небесную крепость избавления.
Теперь я со странной ясностью понял, как был слеп все последнее время, но то, что произошло, мало-помалу все расставило по местам. Я должен был последовать за этим зовом. Совсем недавно тело Анжелики было снова отпето и погребено. Полицию это мало интересовало. Но я и не ожидал, что будет по-другому. И снова черная туча смерти нависла над нашим домом. Она накрыла своим саваном Валли, ту, что перед кончиной Анжелики приносила ей радость и утешение. Солнце стояло высоко и ярко сияло, когда мы хоронили ее. Могила девочки расположилась рядом с могилой Анжелики.
– Не сегодня! – сказал я Рихарду, и он понимающе кивнул. – Не сегодня!
Ближе к вечеру мы прокрались в кладбищенскую часовню, на стене которой возвышался святой Христофор. В сумерках он выглядел угрожающе. На уровне его колен было небольшое оконце, прикрытое зарослями кустарника. Через него хорошо было видно весь погост, который так часто теперь бывал осквернен. Дневной свет долго не хотел отступать, но наконец мы увидели, как бархатное покрывало ночи дугой поднялось над горизонтом и постепенно закрыло собой небо, преграждая путь свету. Кладбище начало оживать. Что-то копошилось под землей и рвалось наружу. Мимо нас сновали крысы, разжиревшие от плоти покойников. Мы стояли, потеряв чувство времени, вероятно, довольно долго. Тревога, вызванная приключением, сменилась равнодушием. Мы были жертвами рока, а не искателями приключений. Северное сияние уже выгорело, часы Рихарда показывали половину второго.
Между могилами, припадая к земле, бесшумно суетилась ночная тварь. Мы знали, что люди из полиции тоже ведут наблюдение. Но им приказали оставаться на местах. Уж слишком часто дозорные и полицейские упускали этого призрака. Наконец на той стороне кладбища кто-то начал копать, бесшумно, мы скорее догадывались о том, что это происходит, чем слышали наверняка. Мы хотели узнать, что же потом происходит с сердцами. Это ожидание казалось настоящей пыткой. С натянутыми нервами и напряженными мышцами, мы готовы были сорваться в любой момент.
– Сейчас, – сказали мы друг другу и начали охоту.
Прячась за надгробными плитами, мы ползли на животе к самому краю могильного ряда, туда, где покоилась Валли, маленькая приятельница моей Анжелики. Уже летели во все стороны комья земли. Чья-то голова то выныривала из ямы, озираясь, то снова погружалась внутрь. Тошнота и отвращение начали подкатывать к моему горлу. Лишь с трудом я поборол парализующий страх. По ту сторону тяжело дышала ожившая тьма, древесина разломилась под ударами железной кирки, которая с мерзким хлюпаньем впилась в человеческую плоть. Обеими руками я судорожно ухватился за ржавый железный крест. Трость со свинцовым набалдашником выпала из моих рук…
Справа над разрытой могилой стоял человек. Сейчас был именно тот момент, в который он всегда умудрялся ускользнуть от преследователей. Но мы не отставали, не теряли его из виду, хотя дыхание со свистом выходило из наших легких и перед глазами то и дело вспыхивали огоньки. За кладбищенской оградой он на какое-то время остановился, трепеща перед собиравшимся рассветом, но вот скрипнула дверца в церковную ризницу. Прыжками мы направились следом, но нам преградили путь старые церковные двери, запечатанные скрещенными стальными брусьями, увенчанными коваными головами змей. Мы нашли ризничего и попросили его отпереть нам. Полоска багряного утреннего света уже прорезала тьму, проход к органу заскрипел под нашими ногами, очень осторожно, стараясь не создавать шума, мы крались по старому древесному полу.
Там, на стремянке возле органных труб, на цыпочках стоял органист, мейстер Йерихо, и рьяно над чем-то трудился, не замечая ничего вокруг. В мгновение ока мы подались вперед, опрокинули стремянку и навалились на брыкающегося старика, руками сдавив ему горло. Я почувствовал, что он прокусил мне палец – но после сокрушительного удара в висок мейстер затих навсегда. Несгибаемые в сверкающем стальном величии, непроходимой стеной возвышались трубы органа. Высокие голоса пускали ростки и, насаждаясь все теснее, превращались из густой поросли в непроходимую чащу. Изо рта одной трубы регистра
Из хора голосов до нас донесся едва слышный серебряный звук. Я метнулся к регистру
«
Агнец на заклание
Итак, теперь все решено.
Врач ушел, покачав головой и пожав на прощание руку. Он ничего не сказал, но был тронут. Я это видел. Я знаю выражение лиц врачей, когда они понимают, что больше ничего нельзя сделать. За это время я познакомился со многими,