И на душе твоей
Какой тяжелый грех?
Ты молишься ль за мать свою? Она
Тобой для долгих-долгих мук усыплена!
Чья кровь у дома твоего?
Что у тебя под сердцем скрыто?
Не шевелится ль что-то там
И не тревожит ли тебя
Присутствием своим?
Увы, увы!
Как дум мне этих избежать,
Которые теснятся отовсюду
Ко мне и в душу проникают?
Dies irae, dies illa
Solvet saeclum in favilla[4].
Звуки органа.
Гнев неба над тобою!
Труба звучит;
Заколебались гробы;
Душа твоя
Из бездны праха
Для мук ужасных
Огня и ада,
Дрожа, встает!
О, если б мне уйти отсюда!
Мне грозный гром органа
Дышать мешает,
Меня терзает это пенье
До глубины сердечной!
Judex ergo cum sedebit,
Quidquid latet, adparebit,
Nil inultum remanebit[5].
Как душно мне!
Как эти арки, эти своды
Теснят меня!
Воздуха, воздуха больше!
Беги! Но грех и стыд
Не будет скрыт.
Что? Воздуха? Света?
Горе тебе!
Quid sum miser tunc dicturus,
Quem patronum rogaturus,
Cum vix justus sit securus?[6]
Свой лик пресветлый отвращают
Святые от тебя,
И руку протянуть тебе
Им, чистым, страшно!
Увы!
Quid sum miser tunc dicturus?
Соседка, ваш флакон!..
(Падает в обморок.)
Сцена двадцать первая
Вальпургиева ночь
Местность в горах Гарца, в окрестностях деревень Ширке и Эленд. Фауст и Мефистофель.
Не чувствуешь нужды ты в помеле?
Теперь на дюжем рад бы я козле
Потанцевать, уставши от дороги.
Меня еще покамест носят ноги.
Дубинкой путь стараюсь облегчать.
К чему дорогу сокращать?
То странствовать в извилистой долине,
То лезть с утеса на утес к вершине,
Откуда вниз ручей стремится в дол, –
Мне весело, и путь мой не тяжел.
Везде весна: береза зеленеет, 
