Не всходят ли, приветливо мерцая,
Над нами звезды вечные? А мы
Не смотрим ли друг другу в очи,
И не теснится ль это все
Тебе и в ум, и в сердце,
И не царит ли, в вечной тайне,
И зримо, и незримо вкруг тебя?
Наполни же все сердце этим чувством,
И, если в Нем ты счастье ощутишь, –
Зови Его как хочешь:
Любовь, блаженство, сердце, Бог!
Нет имени Ему! Все в чувстве!
И имя – только дым и звук,
Туман, который нам свет неба затемняет.
Как это хорошо, мой друг!
Нам это патер так же объясняет,
Немножко лишь в других словах.
Везде, мой друг, во всех местах
Сиянье неба восхваляет
Весь мир на разных языках, –
И мой не хуже их нимало.
Да, как послушаешь, сначала
Все будто так, но горе в том,
Что не проникнут ты Христом.
Дитя мое!
Я ужас ощущаю
Давно уже, – скорблю всем существом,
Когда тебя с товарищем встречаю.
С кем это?
С кем повсюду ходишь ты.
Он ненавистен мне от сердца полноты!
Изо всего, что в жизни я видала,
Я не пугалась столько ничего,
Как гадкого лица его.
Поверь мне, куколка, не страшен он нимало.
Его присутствие во мне волнует кровь.
Ко всем и ко всему питаю я любовь;
Но как тебя я жду и видеть жажду,
Так перед ним я тайным страхом стражду;
Притом мне кажется, что плут он и хитрец,
И если клевещу – прости меня, Творец!
И чудакам, как он, ведь жить на свете нужно!
Нет, жить с таким я не могла бы дружно!
Он всякий раз, как явится сюда,
Глядит вокруг насмешливо всегда,
В глазах его таится что-то злое,
Как будто в мире все ему чужое;
Лежит печать на злом его челе,
Что никого-то он не любит на земле!
С тобой всегда я так довольна,
Мне так легко, тепло, привольно;
При нем же сердцем унываю я.
Ах ты, вещунья милая моя!
И столько он мне ужаса внушил,
Что, если к нам войти ему случится,
И ты как будто мне уже не мил.
При нем никак я не могу молиться;
И так тогда мне больно, милый мой!
И верно, Генрих, то же и с тобой.
Здесь антипатия!
Прощай, идти мне надо.
Мой друг, когда же будет мне отрада
Часочек хоть с тобою отдохнуть,
Душа с душой и с грудью грудь?
Ах, я дверей бы запирать не стала,
