Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 58)

— Не сумеете договориться с начальством?

— С начальством я, пожалуй, договорюсь, — Игорь Нико лаевич прикурил папиросу, выпустил сизую струйку дыма и

после небольшой паузы добавил: — А с вами как быть? Вы

можете умереть в дороге или на месте. Легкий удар по голо ве... пробежка, ложись-вставай — и с вас достаточно. Как врач

я протестую.

— Я не прошу отправить меня сегодня. Я согласен ждать.

Неделю-две... Но когда вы найдете меня здоровым...

— Подумайте, Тимофей Егорович.

— Я все обдумал.

— Зачем вам так срочно ехать на пересылку? Я понимаю, что вы хотите узнать... — Тимофей Егорович что-то хотел от ветить Любови Антоновне, но, взглянув в ее глаза, громко за сопел и отвернулся.

— Я догадываюсь... Но если я угадал, этот разговор и в

самом деле не для женщин.

— Прикажете мне уйти, Игорь Николаевич?

— Я ничего вам не прикажу, профессор. Поступайте, как

знаете. Впрочем, побудьте с нами. Если я не ошибся в своей

догадке, я вам скажу одно, Тимофей Егорович: лягушку на

дерево посадить легко, снять ее — трудно.

— Я не понял вас, — признался Тимофей Егорович.

— Лесков в повести «Гора» рассказывает, что в четвертом

веке старую язычницу спросили, как уничтожить христиан. Она

сказала: «В Евангелии написано, что вера величиной в горчич ное зерно сдвинет гору. Сейчас засуха. Если гора сойдет в Нил, Нил разольется и люди будут спасены от голода. Заставьте

христиан сдвинуть гору. Они не сделают этого, и голодные

145

убьют их. Я помогла вам посадить лягушку на дерево, а назад

вы ее не снимете». На дереве лягушка засохнет. И если снимут, то только ее труп, — пояснил Игорь Николаевич.

— Вы отправите меня на пересылку, а назад вернуть не

сможете. Этого и не требуется.

— Вы решили?..

— Да! Да! Я убью начальника Пересы л ки! За Асю!

— Что это вам даст?

— Я — солдат. Меня учили драться, а не рассуждать.

Кровь за кровь! А что мне даст, если я спокойно умру на

мягкой кровати? Ася... Дочка... Ее убили... А меня вы хотите

заставить жить? Какой ж е я отец?! Я не волнуюсь. Нож!

Только нож в спину! Успею убить одного — хорошо! Двух-пятерых — еще лучше.

— Вы знаете, что будет? — заикнулся Игорь Николаевич.

— Со мной? Я честно умру. Помучают перед смертью?

Недолго. Не удастся убить ни одного, не сумею даже ранить — все равно умру как человек, как отец. Зверь защищает своих

детенышей, а я спрячусь. Не отправите на пересылку — здесь

убью.

— Кого? — в ужасе спросила Любовь Антоновна.

— Начальника больницы! Надзирателя! Конвоира! Все они

убийцы!

— Не все, — твердо возразила Любовь Антоновна.

— Покажите мне хотя бы одного человека среди них, — потребовал Тимофей Егорович.

— Во втором корпусе лежит надзиратель Седугин. Он спас

заключенных и получил пятнадцать лет. Лида моложе вашей

Аси. Ее хотели изнасиловать на вахте и один надзиратель не

допустил этого сделать.

— Вы защищаете их? — Тимофей Егорович задохнулся

от гнева.

— Констатирую факты, — бесстрастно ответила Любовь

Антоновна.

— Позвольте мне с вами не согласиться, профессор, — не

утерпел Игорь Николаевич.

— Со мной или с фактами?

— Это софистика, Любовь Антоновна! — с нескрываемой

яростью возразил Игорь Николаевич.

146

— Насколько я помню, софистика это ложь, похожая на

правду. Ложь тонкая, умная и правдоподобная. Где ж у вас

доказательства моей софистики?

— В банде сто человек. Двое из ста не убивают, не грабят

и даже помогают тем, кто пострадал от бандитов. По вашей

логике следует пощадить всех сто, чтобы не пострадали эти