Грэхем МакНилл – Фулгрим (страница 62)

— А почему же оно все еще здесь?

— Ты же знаешь Вулкана, он любит работать с металлом и не признает того, что создано без помощи молота и жара горна. — Феррус поднял вверх свои серебряные руки. — Я думаю, ему не по нраву то, что я могу обрабатывать металл без огня и молота. Сто лет назад он вернул мне ружье и сказал, что оно должно оставаться здесь, рядом со своим создателем. Кажется, суеверия еще не совсем забыты, как ни старается брат заверить нас в обратном.

Фулгрим протянул руку, чтобы дотронуться до ружья, но сжал пальцы в кулак, так и не прикоснувшись к теплому металлу. Нельзя тронуть такое совершенное оружие и не выстрелить из него.

— Я понимаю привлекательность тщательно изготовленного оружия, но тратить такое мастерство на предмет, целью которого является убийство, кажется мне немного… экстравагантным, — сказал Фулгрим.

— Вот как? — усмехнулся Феррус, покачивая молот и указывая на Разящий Огонь на бедре Фулгрима. — А чем же мы тогда занимались на Урале?

Фулгрим вынул меч из ножен и повернул его в руке, отбрасывая лезвием дрожащие красноватые блики на стены Железной Кузницы.

— Это было соревнование, — с улыбкой сказал он. — Тогда я еще не знал тебя и не мог допустить, чтобы ты меня превзошел.

Феррус прошелся по Кузнице, указывая своим молотом на разные замечательные предметы собственного изготовления.

— В оружии, механизмах и приспособлениях нет ничего такого, что делало бы их уродливыми, — сказал Феррус. — Уродство — это мера несовершенства. Кому, как не тебе, это понимать.

— Тогда ты, должно быть, образец несовершенства, — сказал Фулгрим, маскируя улыбкой язвительное замечание.

— Я достаточно хорош для тебя или Сангвиния, брат мой. И для сражений. А теперь рассказывай, ради чего ты приехал. Ты говорил о будущем Великого Крестового Похода, а сам рассуждаешь об оружии и былых временах. Что происходит?

Фулгрим напряженно помолчал, внезапно осознав, к чему хочет склонить своего брата. Он надеялся подойти к опасной теме издалека, выяснить позицию Ферруса, определить возможность его добровольного согласия, но брат, со своей медузианской откровенностью, спросил напрямик и потребовал открыть карты.

Как неискусно и грубо.

— Когда ты в последний раз видел Императора? — спросил Фулгрим.

— Императора? Какое это имеет значение?

— Прошу, ответь мне. Когда это было?

— Очень давно, — признал Феррус. — На Орине Септимус. На хрустальном мысе над кислотным океаном.

— А я видел его на коронации Воителя, на Улланоре, — сказал Фулгрим, приближаясь к огромной наковальне и постукивая пальцами по холодному металлу. — Я плакал, когда он объявил, что настало время оставить Великий Крестовый Поход сыновьям, а самому пора возвращаться на Терру ради еще более высоких целей.

— Великий Триумф, — печально кивнул Феррус. — Я тогда возглавлял кампанию в туманности Каэлор и был слишком далеко, чтобы присутствовать лично. Единственное, о чем я сожалею, что не простился с нашим отцом.

— Я был там. — Голос Фулгрима прерывался от нахлынувших эмоций. — Я стоял на помосте рядом с Хорусом и Дорном, когда Император объявил о своем отъезде, и это второй из самых печальных моментов в моей жизни. Мы умоляли его остаться, увидеть результаты его начинания, но он от нас отвернулся. Он даже не открыл свои высшие цели, сказал только, что, если не вернется на Терру, все наши завоевания могут обратиться в прах.

Феррус Манус сосредоточенно прищурил глаза:

— Ты говоришь так, словно он нас бросил.

— Именно так оно и было, — горько подтвердил Фулгрим. — Так и есть.

— Ты сам говорил, что наш отец возвратился, чтобы сохранить то, ради чего мы сражались и проливали кровь. Неужели ты думаешь, что ему не хотелось бы увидеть окончательную победу Великого Похода?

— Я не знаю, — сердито ответил Фулгрим. — Он мог бы остаться, какое значение имели еще несколько лет? Что могло быть таким важным, чтобы он покинул нас именно тогда?

Феррус сделал шаг ему навстречу, и в зеркальных глазах брата Фулгрим увидел отражение своей боли и гнева, вызванных предательством всего, за что последние два столетия сражались Дети Императора.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, Фулгрим, — упавшим голосом сказал Феррус, постепенно осознавая важность слов своего брата. — Что ты имел в виду, говоря о втором самом печальном моменте в твоей жизни? Что может быть еще печальнее?

Фулгрим сделал глубокий вдох. Настало время откровенности, пора высказать все, ради чего он приехал.

— Что может быть печальнее? День, когда Хорус сказал, что отец нас предал, что он собирается бросить нас в своем стремлении к божественности, — произнес Фулгрим, наслаждаясь выражением изумления, ужаса и ярости на лице брата.

— Фулгрим! — закричал Феррус. — Во имя Терры, что с тобой случилось? Предательство? Божественность? О чем ты толкуешь?

Фулгрим быстрыми шагами подошел к Феррусу Манусу. Теперь, когда он сделал последний шаг и открыл цель своего приезда, его голос зазвенел страстью:

— Хорусу открылось истинное положение вещей, мой брат. Император уже покинул нас и теперь строит планы своего апофеоза. Он лгал нам, Феррус. Мы были для него лишь инструментами для возвращения Галактики под его власть, для подготовки его обожествления! Он представлялся образцом совершенства, а оказался низким лжецом!

Феррус оттолкнул его и попятился, загорелое морщинистое лицо побледнело от ужаса. Фулгрим понимал, что необходимо продолжать натиск:

— Другие уже осознали эту истину и встают на сторону Воителя. Мы нанесем удар, прежде чем Император узнает, что его замыслы открылись. Хорус возвратит Галактику тем, кто проливал кровь ради ее завоевания.

Слова без остановки лились из его рта, а Фулгриму нестерпимо хотелось смеяться, стремление наконец освободиться было так велико, что он не мог остановиться. Легкие с трудом перекачивали воздух, и стук крови в ушах не отличался от грохота молотов в далеких кузницах.

Феррус Манус тряхнул головой, и Фулгрим с ужасом увидел, что его изумление превращается в ярость.

— Это и есть новое направление Великого Крестового Похода, о котором ты говорил?

— Да! — крикнул Фулгрим. — Брат мой, настанет великая эпоха совершенства! Все наши завоевания уже отданы в руки несовершенных смертных, которые попусту растрачивают добытую нами славу. То, за что мы платили кровью и слезами, должно снова стать нашим, неужели ты этого не видишь?

— Я вижу только предательство, Фулгрим! — взревел Феррус Манус. — Ты говоришь не о возвращении всех наших завоеваний; ты говоришь о предательстве всего, ради чего мы воевали!

— Брат мой, — взмолился Фулгрим, — прошу тебя! Ты должен меня выслушать! Адептус Механикум уже пообещали свою поддержку Воителю! Нам грозит война, которая окутает пламенем всю Галактику. Когда все закончится, тем, кто не на нашей стороне, не будет пощады!

Он видел, как лицо Ферруса вновь обретает цвет: яркий агрессивный красный цвет, так хорошо ему знакомый.

— Феррус, ради нашего братства, я умоляю тебя присоединиться!

— Братства?! — закричал Феррус. — Наше братство погибло в тот час, когда ты стал предателем!

Фулгрим попятился, увидев в горящих серебряных глазах грозную решимость.

— Лоргар и Ангрон уже готовы вступить в войну, и Мортарион тоже скоро будет с нами. Ты должен присоединиться, иначе будешь уничтожен!

— Нет, — бросил Феррус, поднимая на плечо свой Сокрушитель. — Это ты будешь уничтожен!

— Феррус, не надо! — умолял Фулгрим. — Подумай хорошенько. Разве я пришел бы к тебе, если бы не верил в правоту нашего дела?

— Я не знаю, что случилось с тобой, Фулгрим, но это предательство, а для предателей уготована только одна участь.

— И ты… собираешься меня убить?

Феррус замер, и Фулгрим увидел, как плечи брата в отчаянии опустились.

— Я твой брат, и я поклялся никогда тебе не лгать, — настаивал Фулгрим, все еще надеясь удержать брата от поспешных поступков.

— Я знаю, что ты не лжешь, Фулгрим, — печально ответил Феррус. — И потому ты должен умереть.

Фулгрим выхватил меч, а Феррус Манус с непостижимой быстротой размахнулся молотом, целясь ему в голову. Оружие столкнулось с оглушительным грохотом, и эхо многократно усилило его. Лезвие меча вспыхнуло огнем, а из молота вылетели молнии. Два примарха сошлись в поединке, Фулгрим старался достать пылающим лезвием до Ферруса, а командир Железных Рук блокировал клинок рукоятью своего молота.

Железная Кузница заполнилась светом и звоном, оружие гремело. Феррус резко бросил молот вниз и ударил кулаком в лицо Фулгрима. Удар был достаточно силен, чтобы пробить броню дредноута, но, чтобы поразить плоть примарха, этого было мало. Фулгрим выдержал удар и боднул лбом Ферруса, а затем, развернувшись на месте, взмахнул огненным мечом, целясь в шею противника.

Клинок попал в ворот Ферруса и соскользнул, не оставив на черном металле даже царапины. Феррус уклонился от повторного выпада и крутанул молот одной рукой, обеспечивая пространство для следующего удара. Воины стали осторожно кружить по залу; оба знали, каким опасным может быть его противник, поскольку не одно десятилетие воевали плечом к плечу. Фулгрим заметил на глазах Ферруса слезы. Сожаление и радость, одновременно вызванные этим зрелищем, заставляли его бросить оружие и прижать брата к груди, чтобы тот мог разделить это изумительное ощущение.