Грэхем МакНилл – Фулгрим (страница 59)
— Я же говорил, что Марий и Юлий нас не подведут, — произнес он.
Кафен взглянул на приближавшихся капитанов, командиров прибывших отрядов, и покачал головой:
— Здесь нет ни одного из них.
Соломон в растерянности смотрел, как один из воинов снимает шлем.
— Я слышал, что вам не помешает поддержка, и решил протянуть руку помощи, — произнес Саул Тарвиц.
Рядом с ним сиял самодовольной ухмылкой мастер меча Люций.
— А как же Третья и Первая? — прошептал он.
Сознавать, что боевые братья покинули Вторую роту, было куда больнее, чем переломать ребра. Тарвиц неопределенно пожал плечами:
— Не знаю. Мы начали наступление на главный контрольный центр и отозвались на ваши запросы о поддержке.
— И правильно сделали, — вмешался Люций, сияя от удовольствия. — Похоже, вам действительно была нужна помощь.
Соломону захотелось съездить по самодовольной физиономии хвастуна, но он сдержался. Мастер меча был прав — без своевременной помощи Второй роте грозила гибель.
— Я благодарен вам, капитан Тарвиц, — сказал он, стараясь не смотреть на Люция.
— Это честь для меня, капитан Деметр, — ответил Тарвиц, склонив голову. — Но, к сожалению, мы должны вас покинуть и продолжить путь к назначенному объекту.
— Да, — кивнул Соломон. — Идите. И пусть Легион вами гордится.
Тарвиц коротко отсалютовал, надел шлем и пошел прочь, отдавая на ходу приказы своим воинам. Люций отвесил насмешливый поклон и отдал салют лезвием энергетического меча, а затем поспешил за своим другом.
Юлий и Марий так и не появились.
— Где же вы? — прошептал Соломон, но ему никто не ответил.
— Милорд! — крикнул Веспасиан, без всяких церемоний маршируя по личным покоям Фулгрима.
Лорд-командир явился в полных боевых доспехах, отполированных и натертых маслом до безупречного блеска. Его лицо пылало от негодования, и Веспасиан решительно перешагивал через кучи мраморных обломков и порванных полотен, пока не добрался до комнаты, где Фулгрим в задумчивости сидел перед парой статуй, изображавших капитанов двух боевых рот.
Фулгрим поднял голову, и перемены в его лице, происшедшие с тех пор, как флотилия оставила Шестьдесят третью экспедицию, потрясли Веспасиана. Четырехнедельный переход к системе Каллиниды стал самым странным из всех на его памяти. Все это время его примарх оставался печальным и замкнутым, а дух Легиона тем временем охватывало смятение. С тех пор как все больше и больше препаратов Фабия попадало в кровь воинов, только слепой мог не заметить упадка морального состояния Легиона. Глядя на Фулгрима и Эйдолона, лишь немногие из капитанов еще удерживались, чтобы не скатиться к декадентскому высокомерию.
Только несколько рот Веспасиана еще хранили верность идеалам, на которых строился Легион, и лорд-командир ломал голову, как остановить загнивание. Приказы отдавались Фулгримом и Эйдолоном, а при строгой субординации, принятой среди Детей Императора, не оставалось никакой возможности их изменить.
Веспасиан запрашивал разрешение на личную аудиенцию у Фулгрима в течение всего перелета к Каллинидам, но, хотя его высокий ранг, как правило, обеспечивал мгновенное решение этого вопроса, все его просьбы были отклонены. Когда на экране голопроектора он увидел, что рота Соломона Деметра осталась покинутой, Веспасиан не выдержал и решил действовать напрямик.
— Веспасиан, — произнес Фулгрим, отрываясь от созерцания статуй и слегка оживая лицом, — как идет сражение?
Веспасиан унял свои эмоции и постарался говорить спокойно:
— Сражение скоро закончится, мой господин, но…
— Прекрасно, — прервал его Фулгрим.
Веспасиан заметил, что перед примархом лежат три меча. Разящий Огонь был направлен на статую Мария Вайросеана, таинственный серебряный меч лаэров указывал на Юлия Каэсорона, а оружие с мерцающим темно-серым лезвием и золотой рукоятью лежало на осколках мрамора между двух статуй. В этих обломках Веспасиан увидел фрагменты разбитого лица Соломона Деметра.
— Мой господин, — настойчиво повторил он, — почему капитаны Вайросеан и Каэсорон не поддержали Соломона Деметра? Если бы не вмешательство Тарвица и Люция, воины Соломона были бы уничтожены.
— Тарвиц и Люций спасли капитана Деметра? — спросил Фулгрим, и мимолетная тень раздражения на его лице удивила Веспасиана. — Как… отважно с их стороны.
— Им бы не пришлось этого делать, — сказал Веспасиан. — Предполагалось, что поддержку Второй роте обеспечат Юлий и Марий, но их отозвали. Почему?
— Ты сомневаешься в моих приказах, Веспасиан? — воскликнул Фулгрим. — Я действую по воле Воителя. Или ты осмеливаешься допустить, что лучше знаешь, как сражаться с врагами?
Выговор Фулгрима ошеломил Веспасиана.
— При всем моем уважении, мой господин, Воителя нет с нами. Откуда ему знать, что предпримут зеленокожие?
Фулгрим усмехнулся и поднял из осколков статуй Соломона блестящий серый меч.
— Потому что он знает, что дело вовсе не в зеленокожих, — сказал он.
— А в чем, мой господин? — удивился Веспасиан.
— В противостоянии величайшему злу, угрожающему нам, и в очистке наших рядов от тех, кто не имеет сил с ним бороться. Воитель направляется к системе Истваан, и там, на кровавых полях сражений, произойдет окончательный расчет.
— Истваанская система? — удивился Веспасиан. — Ничего не понимаю. Почему Воитель направляется туда?
— Потому что именно там мы перейдем Рубикон, мой дорогой Веспасиан, — сдавленным от эмоций голосом произнес Фулгрим. — Там мы сделаем первые шаги по пути, проложенному Воителем, — по пути, который приведет нас к воцарению нового славного порядка и совершенства.
Веспасиан старался осмыслить быструю речь Фулгрима и туманные высказывания. Но взгляд все время возвращался к мечу в руке примарха. Он ощущал исходящую от оружия угрозу, словно клинок был разумным существом и жаждал его смерти. Веспасиан тряхнул головой, отбрасывая бредовые опасения.
— Вы разрешите говорить откровенно, мой господин?
— Как всегда, Веспасиан, — ответил Фулгрим. — Ты всегда должен говорить откровенно. Какое удовольствие занимать столь высокое положение и при этом сдерживать свои чувства? Скажи, ты слышал о философе по имени Корнелий Блейк?
— Нет, мой господин, но…
— О, ты обязательно должен прочесть его труды, — продолжал Фулгрим. С этими словами он жестом пригласил Веспасиана пройти к большой картине, стоявшей в дальнем конце комнаты. — Юлий познакомил меня с его работами, и теперь я с трудом могу представить, как до сих пор мог обходиться без них. Эвандер Тобиас тоже высоко ценит эти произведения, хотя такому старику вряд ли удастся извлечь пользу из восхитительных откровений на страницах книг Блейка.
— Мой господин, прошу вас…
Фулгрим взмахом руки заставил его замолчать. Они уже подошли к картине, и примарх развернул полотно.
— Тихо, Веспасиан. Я хочу, чтобы ты взглянул на это.
При виде чудовищной картины Веспасиан мгновенно позабыл все свои вопросы. Это был ужасный портрет его примарха, искаженный и злобно ухмыляющийся, с туго натянутой на кости черепа кожей, с перекошенным ртом, выдающим жажду насилия. Изображенные на портрете доспехи казались неудачной карикатурой на благородный силуэт комплекта «Марк IV», все пластины брони были покрыты непонятными символами, словно извивающимися на полотне, как будто толстый слой красок стал пристанищем для целого сонма живых червей.
А самое страшное зло Веспасиан увидел в глазах. В них горело пламя запретных знаний и желаний, а еще — желание при первой же возможности поглотить его душу. Этот призрак не ведал ни пределов подлости, ни глубин падения, ни преград своим отвратительным страстям.
Веспасиан замер, глядя в лишенные век глаза, а портрет сосредоточил на нем взгляд и, казалось, исследовал все уголки его души в поисках тьмы, чтобы вытащить ее на поверхность и подкрепить своей силой. Веспасиан испытал жестокое насилие над собственным сознанием. Он упал на колени, стараясь отвести взгляд от обжигающего взгляда портрета и смертоносной бездны, которая смотрела на него этими глазами. В мозгу лорда-командира пронеслись картины рождения и гибели галактик в круговороте звезд и представилась вся тщета его слабой расы, пытавшейся отрицать прихоти тьмы.
Губы на портрете шевельнулись, складываясь в непристойную усмешку.
Веспасиан чувствовал, что все уголки его существа взломаны в попытке обнаружить мрак и озлобленность, горечь и желчь, но душа парила в высоте, и злобная тварь, не находя ничего, во что бы оно могло запустить свои когти, жгло его растущим разочарованием. Оно злилось, но чем больше оно злилось, тем сильнее становился Веспасиан. Он отвел взгляд от портрета и понял, что источаемая картиной злоба вызвана чистотой его помыслов. Веспасиан хотел обнажить меч, чтобы уничтожить это вместилище зла, но чудовищная воля портрета сковала его мышцы непреодолимой силой.
— Веспасиан, — раздался над головой голос Фулгрима, и воин отчетливо понял, что примарх обращается не к нему, но непосредственно к своему мечу.
Веспасиан ощутил укол в основании шеи и тщетно старался повернуть голову. Он хотел закричать, предупредить Фулгрима о том, что увидел, но злая сила портрета словно сковала горло железным ошейником и лишила его возможности шевелиться.