Грег Иган – Амальгама (страница 80)

Это доказывало, что причины, делавшие ее непохожей на других, не могли быть обусловлены одними лишь генами. Имитационная модель сгладила вероятные воздействия внешней среды на развитие мозга, усреднив их до некоторого правдоподобного сценария, но в процессе явно упустила ту деталь, в которой, с точки зрения самой Зей, и заключалась вся разница.

Ракеш копнул глубже, нацелившись на гены, которые активировались лишь в редких случаях, хотя и не были редкими сами по себе. Воспользовавшись более детальной симуляцией эмбрионального развития, он стал искать потенциальные всплески в концентрации морфогенов и волны изменений, которые они могли повлечь за собой.

Когда он нашел то, что искал, то был настолько поражен, будто увидел, как с обоев сошел самый настоящий слон. Обнаруженная им гигантская сеть взаимосвязанных генов и белков могла оказывать влияние на нейронные структуры – как эмбриона, так и взрослой особи, – и несла на себе явный отпечаток биоинженерного замысла. Следы вмешательства ковчеготворцев в этой части генома были практически повсюду.

Если среднестатистическому ковчегцу и недоставало живительной искры, эти гены были созданы специально для того, чтобы ее разжечь. Без томографии мозга Зей он не мог точно сказать, далеко ли от среднего увела ее та случайная биохимическая тропа, которой она прошла, еще находясь в яйце, однако с вероятностью один на десять тысяч всплеск активности должен был запустить каскад процессов, которые гарантировали жажду познания, сравнимую с любой из базовых потребностей. И хотя такие индивиды, по очевидным причинам, составили бы лишь малую часть всей популяции, Ракеш был абсолютно уверен в том, что Зей появилась неслучайно. Ковчеготворцы действительно хотели, чтобы в сообществе их потомков встречались подобные ей – пусть и не слишком часто.

Он был уверен, что такой Зей была с самого рождения – или, точнее, вылупления из яйца, – так как если бы причина заключалась в каком-то другом известном ему факторе, то это бы никак не объяснило апатичность ее соплеменников. В мозге взрослого ковчегца те же нейронные структуры могли развиться под действием экстремального стресса. В умеренно тяжелых условиях такой каскад бы не запустился; помогло бы лишь радикальное и долговременное изменение внешней среды. В зависимости от конкретных обстоятельств и точного диапазона индивидуальной восприимчивости пройти через подобную трансформацию могло от тридцати до шестидесяти процентов всей популяции – но только при условии, что массовые потрясения затронут сам Ковчег.

Далее процесс нарастал лавинообразно, и в каждом последующем поколении все больше жителей Ковчега увлекалось непреодолимым желанием разобраться в сути окружающего их кризиса. Когда угроза исчезала, все постепенно возвращалось на круги своя; если верить результатам имитационного моделирования, то уже после нескольких десятков поколений безмятежная жизнь брала свое, и это пламя угасало. Впоследствии носителями подобных качеств вновь становилась лишь горстка индивидов – и так до очередного кризиса.

Зей уже не терпелось узнать ответ, хотя на весь анализа у Ракеша ушло не больше пары ее сердцебиений.

– Каков твой вердикт? – спросила она. – В чем природа моей болезни?

Ракеш объяснил ей все, что ему удалось разузнать – стараясь изъясняться максимально понятным языком. Он уже поделился с ней всеми своими знаниями насчет создателей Ковчега, поэтому новость о том, что именно они придали форму естеству ее соплеменников, не стала для Зей шоком сама по себе.

– Но зачем тогда я здесь нужна? – спросила она. – Конечно, если бы мир разваливался на части, люди, пытающиеся его исправить, вместо того, чтобы просто пасти свои стада и ждать смерти, пришлись бы весьма кстати. Но почему такие, как я, вылупляются, даже когда в этом нет никакой необходимости – зачем это было нужно нашим предкам?

– Не знаю, – признался Ракеш. – Я не могу прочесть их мысли и не знаю, о чем они думали. Возможно, они хотели оставить своего рода стражей – небольшую группу, которой хватит бдительности, чтобы заметить первые признаки опасности и принять подготовительные меры, пока имеющиеся факты не дотягивали до уровня остального сообщества. Или же им была нужна линия культурной преемственности для передачи неких ключевых идей, которые в глазах остальных выглядели бы слишком непрактичными, чтобы хранить их и дальше.

– Но до тех пор, пока миру не грозит опасность, – с горечью заметила Зей, – от меня нет никакого толка, верно?

– Знание хорошо само по себе, – возразил Ракеш. – Как и понимание сути вещей.

Зей защебетала в знак удивления. – С этим мне не поспорить, верно? Ведь я была создана, чтобы мыслить, как ты. Но в мире, откуда ты родом, твоего мнения не разделяет лишь унылое и чудаковатое меньшинство. Тебе не приходилось всю свою жизнь мириться с ролью единственного сторонника подобных взглядов.

Ракеш не знал, что ей ответить. Никому из них не было под силу преодолеть бездну, разделявшую Зей и ее соплеменников. Она никогда не смогла бы стать его посланником, а он не мог и надеяться на то, чтобы вступить в прямой диалог с обитателями Ковчега – выманить их из своих коконов, открыть перед ними новые перспективы, обратить их взгляды к звездам. Они были физически неспособны интересоваться чем-то подобным, пока очередная катастрофа не сыграет роль спускового крючка.

Сейчас мысли Зей опережали его собственные. – Я бы никогда не стала просить, чтобы ты навлек беду на моих братьев и сестер, причинил вред моему миру, сеял смерть и страх. Но ведь перемен можно достичь и иначе.

– Что ты имеешь в виду? – взволнованно спросил Ракеш.

– Эти гены, эти молекулы, эти сигналы в наших телах – мои прародители заставили их работать определенным образом, – но ты, как мне кажется, могущественнее их. Ведь все состоит из атомов, не так ли? Твои крошечные машинки могут перемещать их с места на место точно так же, как я доставляю груз с одного склада на другой. При желании ты мог бы попросить их внедрить эти сигналы во все наши тела, без какой-либо причины или угрозы извне.

– Если бы ты захотел, то смог бы пробудить нас ото сна.

ГЛАВА 24

– Есть успехи? – спросил Хаф, заводя световую машину.

Рои оторвала взгляд от рамки с шаблонами. – Не совсем, – призналась она. – Но прояви немного терпения. Мы еще не дошли до конца.

Она перебралась в сардовую четверть, чтобы увидеть открытие третьего туннеля и кое-что обсудить с Нэт и Бардом. Хаф увязался следом в качестве помощника, который отвечал за поиск пропитания, освещение и проверку ее нескончаемых расчетов. Даже сейчас, ожидая в этой маленькой пещере сигнала от своих хозяев, которые должны были пригласить их на торжественную церемонию, Рои не могла расстаться со своими рамками.

С того самого момента, как Чо и Нису удалось измерить кривизну Странника, исходя из крошечного угла, под которым он изгибал свет, Рои проводила большую часть времени в поисках шаблона, который мог бы описать геометрию, охватывающую и Странника, и Средоточие. Шаблоны, однако же, стали непомерно сложнее, ведь полагаться на старые симметрии было уже нельзя.

Кривизна пространства-времени в окрестностях Странника примерно в шесть-восемь раз уступала кривизне Средоточия, так что более простое решение, вероятно, состояло в том, чтобы воспользоваться идеализированной геометрией изолированного Средоточия в качестве основного ориентира, а затем, опираясь на данные пустотовидцев, выяснить, где именно их реальное местоположение будет отличаться от предсказанного. Подобно путешественнику, съезжающему вниз по крутому туннелю, известному лишь своими грубыми очертаниями на карте, они могли попытаться избежать столкновения с мелкими препятствиями, ориентируясь при помощи зрения и не рассчитывая дать математически безупречный прогноз каждого бугорка, который мог встретиться им по пути. Единственная проблема этого в высшей степени практичного подхода заключалась в том, что из-за сокращения темных фаз у пустотовидцев оставалось все меньше и меньше времени для наблюдений. Если в какой-то момент темные фазы исчезнут окончательно, то им останется лишь мчаться по воображаемому туннелю вслепую, целиком полагаясь на свои выкладки.

Когда естественный свет пошел на убыль, Рои передала последнюю рамку Хафу и принялась за новую.

– Ваши шаблоны как сорняки, – любезно заметил Хаф. – В них нет никакой формы, они просто растут, где им вздумается.

– Спасибо, что подбодрил. Как насчет того, чтобы выяснить, верны они или нет, и тогда можешь сколько душе угодно заниматься прополкой ложных.

Хаф взялся за дело, а Рои тем временем задумчиво разглядывала камешки на пустых рамках. Хотя порой задача и правда казалась неразрешимой, когда-то почти то же самое можно было сказать и о скрученной геометрии вокруг Средоточия, а ведь сейчас найденное решение подтверждалось спиральной траекторией, по которой от него смена за сменой удалялся Осколок. Веса, периоды колебаний, наблюдения в пустоте идеально сочетались друг с другом в точном соответствии с шаблонами. По словам Руза, который несколько раз поднимался на поверхность, причудливая дуга в четверть круга становилась шире: ее угол, радиус и толщина стали заметно больше. Отчасти это объяснялось тем, что Осколок сбавил скорость, выйдя на орбиту большего диаметра, а отчасти – более пологой кривизной пространства-времени, которая по мере их удаления от Средоточия все слабее искривляла падающий на него свет.