Анатолий Дроздов

Зауряд-врач

Пролог

Сделав последний стежок, я завязал нить. В тот же миг к ране протянулась рука с ножницами. Обрезав нить, Оля забрала у меня иглу и протянула поднос с медикаментами. Я промазал шов йодом, наложил марлевую салфетку на рану и закрепил пластырем. Гражданский хирург поручил бы это дело сестре, но у военных иначе. Мы и повязки сами меняем — это позволяет видеть последствия операции. Хочешь сделать что-то хорошо — сделай сам.

Я взял мальчика со стола и понес к выходу. Снаружи ко мне метнулся бородатый мужик — отец пацана. Он протянул руки. Подскочившая Оля набросила на них простыню. Я сгрузил ребенка на руки отца, Оля закутала его простыней. Подскочил переводчик.

— Не давать сегодня есть и пить, — сказал я, и переводчик забормотал по-арабски. — Он, впрочем, сам не захочет. На второй день можно сладкий чай или воду. На третий — куриный бульон и протертую курицу, затем — кашу и кислое молоко. Через неделю можно есть и другое, но пища должна быть легкой. От боли давайте таблетки, не более одной за раз (Оля сунула под простыню блистер). Через семь дней можно снять швы. Это сделает любой медик.

— Альф щукр! — выдохнул бородатый. — БаракаЛлаху фика![1]

Он залопотал по-арабски, мотая головой.

— Говорит, что это его единственный сын, и вы спасли его род, — сообщил переводчик. — У него нет денег, чтобы отблагодарить вас — война разорила всех, но он будет молить Аллаха, чтобы тот был милостив к вам. Он хочет знать ваше имя.

— Игорь.

— БаракаЛлаху фика, Игор! — кивнул бородач и унес сына машине. Вревел мотор, и старый пикап укатил прочь.

— Закурить есть? — спросил я у переводчика.

Он полез в карман и достал пачку. Я взял сигарету и сунул в рот. Сириец щелкнул зажигалкой.

— Щукран[2].

— А-фуан[3], — сказал он и перешел на русский. — Вам не за что благодарить меня, господин. То, что вы делаете для нас, мы никогда не забудем. Будем молить Аллаха, чтоб он сохранил вас.

«В Афгане тоже обещали, — подумал я. — Отец говорил. И что вышло?»

Отец ездил в Афганистан трижды. Вернулся с 40-й армией. Ему тогда было 43, а мне 15. Как мы с мамой радовались!..

Я кивнул переводчику. Тот поклонился и убежал. Я затянулся и покрутил головой. Смотреть было не на что. Полуразрушенное селение с серо-коричневыми домами, невысокие холмы в отдалении, дорога — все такого же унылого цвета. И пыль. В Сирии она везде, даже в Дамаске. Как тут люди живут? Привыкли, наверное. Человек ко всему привыкает, даже к смерти. Это я врачах. Хотя видеть, как гибнут дети…

— Товарищ майор!

Хотиненко, наш тыловик.

— Собираемся, лейтенант. Сегодня все. Пациенты кончились.

Он козырнул и побежал к палатке. Сейчас из нее вытащат оборудование и отнесут в грузовик. Затем снимут палатку…

Бу-бух! — грохнуло за холмом. Я глянул вверх. Время будто замедлилось. Каплеобразный предмет падал на меня с неба. Летел медленно, будто не торопясь. «Мина!» — сообразил я, но ничего сделать не смог. Меня будто парализовало. Мина скользнула с неба и ткнулась в землю в шагах трех от меня. Я видел, как пошел трещинами ее корпус, открывая спрятанный внутри огонь. Он плеснул наружу и полыхнул в мою сторону. «Вот и отблагодарили!» — мелькнула мысль и исчезла. А вместе — и все остальное…

Глава 1

Жара… Невыносимо жарко! Я, голый, лежу среди обломков вертолета. Рядом изломанные тела, по позам видно, что трупы. Один я уцелел? Но почему вертолет? Меня везли в госпиталь? Вспоминаем. Я попал под разрыв мины. Потом, значит, был вертолет, а тот упал. Сам или сбили? Не все ли равно? Кто найдет меня раньше: свои или игиловцы? Их здесь почистили, но порой шастают. Кто-то ж стрелял из миномета… До Хмеймима[4] мы, значит, не долетели.

Почему так жарко? Я прямо горю. Летом в Сирии пекло, но сейчас осень.

Болит живот, сильно. Рука скользит вниз, натыкаюсь на повязку. Живот забинтован. Прикрыли рану? Щупаю марлю — сухая. Сую палец под бинт — узелок, под ним — шов. Оперировали. Но кто? Владик? Он бы не стал. Стянул бы рану и отправил в Хмеймим. Правильно, между прочим. Но вертолет упал…

Боль… Почему не вкололи промедол[5]? Или действие кончилось? Тогда давно лежу. Плохо. Подохну, прежде чем найдут. Но если найдут игиловцы… Лучше умереть, как мои спутники. Пытаюсь пошевелиться. Приступ боли пронзает тело. Я застонал и инстинктивно прижал ладонь к животу. От руки полилось тепло. Боль стала уходить, и я держал ладонь, пока она не исчезла совсем, после чего провалился в темноту…

Свет… Открываю глаза. Надо мной потолок — белый, с трещинами. Под ним — лампочка на проводе. Она не горит — свет льется из окна. Кручу головой. Небольшая комната вроде чулана. Я лежу на топчане у стены. В углу напротив свалены какие-то тюки и ящики. На больничную палату не похоже. Топчан голый, покрыт клеенкой. Даже матраса не подстелили! Подушки с одеялом нет — одна простыня, да и ту набросили сверху. Плохо. Я не у своих.

Пытаюсь сесть. Живот заныл, но с прежней болью не сравнить. Лекарство вкололи? Вряд ли. Не похоже, чтоб обо мне заботились. Голый топчан в чулане для тяжело раненого… Сколько я спал? Сказать трудно. Часов нет — снял их перед операцией, телефона — тоже. На мне вообще ничего нет, в чем убеждаюсь, откинув простыню. А насчет операции не ошибся. Повязка закрывает живот от подвздошной области до лобка, следы йода — аж до ребер. Славно распороли! Осколок угодил в живот, поврежден кишечник? Тогда неплохо себя чувствую. Температура есть, но небольшая, боль умеренная.

Осторожно приподымаю бинт. Мощный шов, вязали со всей дури. Ну, так жир стягивали — у меня его полно. К сорока годам спереди образовался курдюк — следствие хорошего аппетита и любви к пиву. Стоп! Под повязкой жира нет — худой, впалый живот. Это почему? Подношу руку к глазам. Неровно остриженные ногти, под ними «траурная» каемка. У меня такого не может быть! Хирурги стригут ногти до «мяса». Что за хрень?

Стараясь не тревожить рану, осматриваю тело. Оно не мое! Рыжеватая шерстка груди, такая же — на руках и ногах. А я брюнет. Со временем добавилась седина, придав волосам окрас перца с солью. Я невысокий и коренастый, а тут длинные ноги и приличный рост. Брежу?

Провел ладонью по голове — волосы. С годами я полысел. Растительность по бокам головы стриг коротко. А здесь волосы да еще густые. Что за дела?

Откинувшись на топчан, размышляю. Паники нет, как и радости. Опыт позволяет понять, что не брежу — слишком четкие ощущения. В бреду чувства смазаны, превалирует одно. Например, страх. Но его нет. Я могу осмотреться по сторонам, пощупать топчан и стену. Тактильны восприятия четкое, руки и ноги подчиняются. Отсюда вывод: непонятным образом мое сознание оказалось в другом теле. Такое возможно? Прежде б не поверил, однако действительность убеждает. Вспоминаем. Я прооперировал мальчика, у него был аппендицит. Отдал ребенка отцу и остался курить у палатки. Я этим не увлекаюсь, но иногда тянет. Хотиненко убежал сворачивать госпиталь, Ольга ушла следом. Я стоял один. Прилетела мина и взорвалась передо мной. Я погиб? Скорее всего. Уцелеть в такой ситуации маловероятно. А как же вертолет, трупы? Это бред. Спутанное сознание, непонятная жара. Мне было плохо, отсюда видение. На деле разум, покинув мертвое тело, переселился в другое. Это факт, и я его отлично осознанию.

Кем был хозяин тела? Не знаю. Его присутствия я не чувствую, и это хорошо. Раздвоение личности не лечится. Вторая сторона этой ситуации — неизвестность. Человек живет в обществе. У него есть имя и фамилия, родственники и друзья, профессия и работа, наконец. Знаний об этом у меня никаких. Ну, и что дальше? Как жить?

Размышления прерывает скрип двери. В комнату входит молодая женщина. На ней белый передник с красным крестом на груди, под ним — платье до пят, на голове белая косынка с красным крестом. В одной руке — швабра, в другой — ведро. Поставив ведро на пол и прислонив швабру к стене, женщина принялась полоскать тряпку. Я наблюдал за этим с изумлением. Швабра — деревянная, ведро — медное! Красный крест на переднике. Что за хрень? Где я?

Вместе с девушкой в комнату ворвался запах хлорки. Издалека донеслись стоны. Больница? Я присмотрелся к уборщице. Девушка, совсем юная. Круглое лицо, не сказать, чтоб красивое… Фигура рыхловатая, с фитнесом не дружит. Косынка на голове скрывает волосы, цвета не разглядеть. На ногах какие-то допотопные башмаки.

Отжав тряпку, уборщица шлепнула ее на швабру и стала тереть пол. Запах хлорки усилился. В мою сторону девушка старательно не смотрела. Это почему? Дождавшись, когда она, склонившись, сунула швабру под мой топчан, я тронул ее за плечо.

— Девушка?

Ответом был визг — громкий и заполошный. Бросив швабру и едва не сбив ведро, уборщица вылетела из палаты. Что с ней? Я выгляжу страшно? Долго думать не пришлось. Послышался топот, и в палату ворвалась толпа. Ну, насчет толпы мне показалось. Гостей оказалось трое: мужчина в белом халате и с такой же шапочкой на голове и еще двое в военной форме с фуражками на головах. Последней явилась знакомая уборщица. Она замерла у дверей, не решаясь пройти дальше.

Подбежав к топчану, гости уставились на меня.

— З-здравствуйте! — прохрипел я. В горле будто наждачкой прошлись.

Не отвечая, мужчина схватил мою руку и приложил пальцы к лучевой артерии. Некоторое время слушал пульс. Затем бросил руку, наклонился и заглянул мне в глаза. После чего приложил тыльную сторону ладони ко лбу.

— Ничего не понимаю! — сказал минутой спустя. — Пульс частый, но хорошего наполнения, температура повышена, но немного, зрачки в норме. Живой?

— А был мертвый? — поинтересовался я.

— Вроде, — сказал он и смутился. — Принесите стул! — бросил спутникам. Один из них выбежал и вернулся со стулом. Врач, а это был он, сел и достал из кармана какую-то деревяшку. Приложив ее одной стороной к моей груди, к другой приник ухом. Я смотрел, не веря глазам. Слуховая трубка врача! Видел такую в интернете. Древность дикая. Это куда меня занесло?

Посмотрел на врача. На вид — лет пятьдесят. Морщины, седая бородка клинышком. Халат стянут на спине многочисленными завязками. Они и на шапочке позади. Это где ж такое носят?

Завершив слушать, врач убрал трубку. Задумчиво посмотрел на меня.

— Что вы помните?

— Ничего, — признался я.

— У вас был аппендицит, гнойный. Пока довезли с передовой, он лопнул. На повозке растрясло.

Передовая? Повозка?

— … Перитонит, безнадежная ситуация, но я решил оперировать. На фронте затишье, раненых мало, — он почему-то смутился. — Операция прошла хорошо. Вас отнесли в палату и поручили сиделке. Вечером она прибежала и сообщила, что вы перестали дышать. Я поспешил за ней и убедился, что все так. Пульса не было, как и дыхания. Признал смерть…

Он кашлянул.

— Ночь, мертвецкая закрыта, не желая подымать шум, я велел отнести вас сюда. Это кладовая, — он кивнул в угол в сторону уже виденных мной тюков. — Вас уложили на топчан и прикрыли простыней. Днем собирались обрядить и нести на кладбище. А вы взяли и воскресли… — он покрутил головой.

— Я живучий.

— Соглашусь! — кивнул он. — Хотя странно. Как вас зовут, помните?

— Нет.

— Чин, полк?

— Нет.

— Кислородное голодание мозга, — кивнул он. — Некоторые участки отмерли. Значит, смерть все же была. Клиническая… Голова болит?

— Нет.

— Будем наблюдать, — сказал он и встал. — Вас отнесут в палату.

Он глянул на санитаров. Один из них выскочил наружу и вернулся с носилками. Те оказались деревянными. Между двух жердей натянут брезент. Убожище! Меня взяли за плечи и ноги и переложили на носилки, предварительно укутав в простыню. Санитары взялись ручки. Врач двинулся к двери.

— Доктор! — окликнул я его. — Так кто я?

— Совсем память потеряли? — покачал головой он. — Вольноопределяющийся Могилевского полка седьмой пехотной дивизии Валериан Витольдович Довнар-Подляский.

Приплыли…

* * *

— Бачу[6] барин на нарах ляжыць и енчыць[7]. Кепска[8], думаю. Я — да вунтера, так, вось, и гэтак. Вунтер да ахфицера пайшов. Той и кажа: вязите у лазарэт. Пока тялягу знайшли, каня запрэгли… Ды и ехать тут десять верст. Привезли — а барын у непритомнасци[9]. Памрэ, думав. Але доктар добры, выратавав[10].

Федор умолкает и сворачивает цигарку. Закуривает. Махорка, но запах приятный. Федор (себя он зовет «Хведар», с ударением на последнем слоге) — сослуживец моего донора. Проведать пришел. Не сам — офицер послал. Хочет знать: как там подчиненный? Федор рад. Десять километров отмахал, но нисколько не огорчен. Уйти с передовой для солдата радость. Лазарет расположен на окраине села, а в нем — лавки. Можно забежать и чего-нибудь купить. Ах, да, лавка…

Лезу в карман и достаю бумажник.

— Держи, братец! — сую Федору червонец. — Благодарю.

Глаза его загораются. Десять рублей — большие деньги. Пусть берет — у него дети. Федор об этом сразу сказал — не спроста, ясно. Хитроватый белорус. Пусть. Деньги у меня есть, верней, у Довнар-Подляского. Не могу привыкнуть, что я — это он, но придется.

— Как там в роте?

Федор прячет купюру, сдвигает фуражку на затылок. По лицу видно: говорить в лом. Ему бы лавку. Но сбежать сразу неудобно — денег дали.

— Герман не турбуе[11], сядзиць тиха. Ну, и мы гэтак…

Киваю. Речь Федора льется плавно. Понимаю через раз: говорит по-белорусски. Ну, так полк Могилевский… По идее должен понимать — сам местный, но это донор. Сам я в Белоруссии не бывал — как-то не довелось. Федор увлекся и машет руками. Подпоручик Розен, субалтерн-офицер[12] роты, избил какого-то солдата — застал спящим на посту. Но солдат рад — это лучше, чем под суд. Пару зубов выбили — ерунда. Его благородие, командир роты, штабс-капитан Ермошин, мордобой не одобряет. Но он запил и не выходит из блиндажа. Денщик таскает ему водку. Ходит за ней в село — там у него лавочник знакомый. Федору сказал, что деньги у благородия кончаются, скоро протрезвеет. Скорей бы! Командир хоть и строг, но нижним чинам морды не бьет. Розена же хлебом не корми, дай в рыло сунуть. Пока капитан пьет, он главный в роте. При Ермошине присмиреет…

М-да. В роту мне нельзя. Бить меня вряд ли станут — я вольноопределяющийся, но кто знает? Терпеть точно не стану и дам сдачи. А это трибунал. В любой армии такого не прощают. К тому же в роте донора хорошо знают. Проколюсь вмиг. Объяснить, что утратил память? Не поверят. Что-то должен помнить, а у меня с этим ноль. Пойдут разговоры: «Царь не настоящий!», контрразведка подтянется… Мне этого не надо.

— Благодарю, братец!

Федор вскакивает.

— Бывай, барин!

Ишь, как припустил! Деньги карман жмут. Гадом буду, за выпивкой полетел. Про ротного говорил с завистью, губами чмокал. Водку солдатам не продают, но самогона в селе завались — санитары говорили. Я с ними дружу, как и с сестрами. Славные барышни! Мундир мой постирали и отутюжили, сейчас он на мне. Денег не взяли, хотя предлагал. Грех с защитника Отечества. Федор глазом не моргнул. Для него я барин, с него денежку содрать — благое дело.

Снимаю фуражку и кладу на лавку. Солнце припекает. На дворе май пятнадцатого года. Тысяча девятьсот… Погоды отличные. Живи и радуйся, если б не война. Но она не та, что в моем мире. Поначалу думал, что угодил на Первую мировую. Попросил газеты, мне их принесли. Глянул — и понял. Почему? Орфография другая. Нет буквы «ять», фиты и «и» десятеричного, в окончании слов отсутствует твердый знак. В моем мире орфографию реформировали большевики, здесь обошлось без них. На российском престоле не Николай под номером два, а Мария третья. У нее на днях тезоименитство было, газеты по этому случаю елей лили. Но не все. Либеральные показательно отмолчались. Не все ладно в государстве российском…

В имении, где разместился лазарет, нашлась библиотека, в ней — «История России с древнейших времен». Автор — Соловьев. Проштудировав ее, я нашел развилку. Не было здесь Петра I. Царевич имелся, а императора не случилось — погиб в противостоянии с Софьей. Как в моем мире поскакал в Троице-Сергиев монастырь, но не доехал — нарвался на стрельцов. «Кому-то под руку попался каменюка. Метнул, гадюка, и нету Кука…» Камней не было, конечно, но пищали у стрельцов имелись. Ночь, непонятные личности на рогатки прут… Залп — и не стало Пети. Софья обвинила во всем немцев. Дескать, плохо влияли на царевича, на бунт подбивали. Ближнее окружение Петра пошло на плаху, Лефорт — первым. Нарышкиных, родню Петра, сослали, Софья осталась регентом при больном брате Иване. После его смерти села трон. В этом мире она прожила 66 лет — на двадцать больше, чем в моем. Ну, так там она в заключении пребывала — братец определил…

Оказалось, что для реформирования страны не обязательно уничтожать население собственной страны, как то делал Петр. Историки сочинили много небылиц, а граф Толстой, который Алексей, воспроизвел их в романе. Дескать, глядите: какой царь был! Лапотную Русь преобразовал! Одна современная армия чего стоит! Как будто полков иноземного строя до Петра не имелось. И театр был. Брить бороды да полы кафтанов резать ума много не надо. В этом мире реформы проводил фаворит Софьи, Голицын, человек умный и образованный. При Петре он окончил жизнь в ссылке, а вот при Софье развернулся. Как и в иной истории в Россию потекли ученые из Европы, появилась современная промышленность и наука. В России делали ружья и лили пушки, полки иноземного строя вытесняли стрельцов. А вот преклонения перед Западом не случилось, в европейские дела Россия не лезла. Для начала разобралась с Крымом, затем — с турками. Потом пришел черед Польши. К девятнадцатому веку границы России мало отличались от тех, что имелись в моем мире. Победоносными российскими армиями командовали Румянцев и Суворов, Кутузов и Багратион.

Карл XII в Россию приходил, но воевать с ним не стали — откупились. Довольный швед забрал золото и пошел в Европу, где и сложил голову — намного раньше, чем в моем мире. Его смерть вызвала замятню в Швеции. Воспользовавшись моментом, Россия вернула оккупированные земли. Вышло, что окно в Европу не прорубили, а аккуратно прорезали. На острове Котлин возвели крепость, которая закрыла путь шведам к Невской губе. Те пытались атаковать, но огребли по полной. Тихим сапом Россия отжимала территории на Балтийском побережье, пока не утвердилась на них. Петербург здесь так и не возник, ограничились Кронштадтом, который назывался Котлиным. Столицей государства оставалась Москва.

Если в России история изменилась, то в Европе она катилась по знакомым путям. Революция возвела на трон горячего корсиканца. Наполеон принялся перекраивать карту Европы. Французская армия покоряла одно государство за другим, пока не остановилась у русской границы. Россия с Наполеном не воевала. Аустерлица не было, как и Прейсиш-Эйлау[13]. Корсиканца это не остановило. Он вошел в клинч с Англией, установив ей континентальную блокаду, Россия на это чихала. Наполеон выкатил ультиматум: присоединяйтесь, не то буду воевать. В ответ получил дулю. Император обиделся и переправил армию через Неман. Результат вышел тот же. Русской армией изначально командовал Кутузов. Отступая с арьергардными боями, он заманил Наполеона к Москве, а затем фланговым ударом перерезал коммуникации противника. Сражение у Воробьевых гор французы проиграли и покатились назад. Отступать пришлось по той же Смоленской дороге. Огромная армия растаяла, как сугроб весной. История повторилась: бросив гвардию, Наполеон укатил в Париж.

За границу русская армия не пошла. «Врага со своей земли выгнали, а там вы сами разбирайтесь!» — заявил император Михаил II в ответ на просьбы европейских монархов. Разбирались с корсиканцем долго. Войны кипели до смерти Наполеона, который скончался в Фонтебло в окружении семьи и маршалов. Ватерлоо и ссылки на остров Святой Елены не случилось. На трон Франции возвели малолетнего сына Наполеона. Его мать, дочь австрийского императора, стала регентом. Родственники договорились о мире. Франция приросла территориями, получив Бельгию и кусок Германии, и стала самой мощной державой на континенте. Не считая России, конечно.

Провозглашенная Софьей политика: не лезть в чужие дела, а заниматься своими, пошла на благо России. В этом мире она жила богаче, войны не разоряли страну. Крепостное право отменили после разгрома Наполеона, да и не было оно таким, как в моей истории. На престоле сидели не пришлые немки, которые подкупали дворян привилегиями. Дворянство служило. Табель о рангах ввели при Софье, и она не отличалась от той, что я знал.

Нелюбовь к немцам, которые подвигли Петра на бунт, побудило Софью наказать наследникам не брать в жены заграничных принцесс, а наследницам — не выходить замуж за иностранцев. Софья изменила порядок престолонаследия. Корону получал старший отпрыск царя независимо от пола. Это уберегло Россию от дворцовых переворотов, которые сотрясали ее в моем мире. Интересно, но наибольших успехов Россия достигла под управлением государынь. Мужики себя как-то не проявили.

Династия не прерывалась. Незамужняя Софья не имела детей, ей наследовал племянник. Покойный Петр оставил беременную жену, та родила сына. Преемник рос под присмотром тетки, она воспитала его по своему разумению. Алексей I свершениями не запомнился, но и наследства не растерял. Его дочь, Екатерина, решила Крымский вопрос и прогнала турок. При ней расцвел гений Румянцева и Суворова, оперился Кутузов. Екатерину сменил Михаил I, ну, и далее по списку.

В девятнадцатом веке Россия мало воевала. Нашествие Наполеона, усмирение Кавказа, турецкая война, где Россия выступила одним фронтом с Австрией. В результате под руку русского императора отошли черноморские проливы. Россия возвела там крепости, обеспечив беспрепятственный выход в Средиземное море, чем и успокоилась. Крымской войны не было.

Усиление России не нравилось джентельменам, которые хотели править миром. Мало им колоний, понимаешь! Верная привычкам, Англия стала науськивать Германию. Та и здесь сумела объединиться, но в меньших масштабах. Граница с Францией у нее проходила по Рейну, польская граница совпадала с той, что имелась в моей мире. Незавимость Польше даровал Наполеон в благодарность за дивизии, которые поляки поставляли в его армию. Россия не возражала, только забрала земли, населенные белорусами, и пожелала панам удачи. Белосток в этом мире был русским, как и Сувалки.

Невоюющая армия деградирует. Это подтвердилось и в России. Предпоследний иператор, отец Марии, армией не занимался. Зачем, если и Европа и так дрожит? «Балы, красавицы, лакеи, юнкера…» Император жрал, пил и волочился за юбками. Коррупция поразила государственный аппарат. Россия, ранее опережавшая Европу, стала отставать. Алексей III на это плевал — юбки его интересовали больше. Этим воспользовались джентльмены. Они натравили Японию. Случившаяся война, как и в моем мире, едва не кончилась поражением. Русский флот японцы сумели разгромить, а вот на суше не вышло. Транссибирскую магистраль здесь построили раньше, причем, в полном варианте. Россия перебросила войска и невероятными усилиями и большой кровью вынудила японцев убраться. Война кончилась ничьей, хотя обе стороны заявили о победе. В России этому не поверили.

Недовольство политикой царя в стране копилось давно, война с Японией прорвала этот гнойник. Начались демонстрации и бунты. Ситуацию подогревали джентльмены, которые не жалели денег революционерам. В разгар событий умер Алексей III, причем, позорно, на любовнице. Весть об этом разнеслась по стране. Общество всколыхнулось. «Долой самодержавие!» — зазвучало на улицах. Быть бы революции, если б не ум новой государыни. Мария не походила на отца. Волевая и умная, она крепко держала власть в своих ручках. С одной стороны обществу даровали волю. Появилась Дума с выборными депутатами, свобода слова и печати. С другой — жестко подавили бунты. Армия поддержала вдову офицера, погибшего под Мукденом. Общество притихло, наблюдая за государыней. Она не разочаровала — коррумпированных министров отдали под суд, систему управления перетрясли, число отправленных в отставку чиновников исчислялось тысячами. Пошли под суд адмиралы и генералы, проигравшие войну. Был принят и жестко соблюдался закон о предприятиях. Рабочий день ограничили десятью часами, для несовершеннолетних — восемью. Заводчикам запретили штрафовать персонал. Ассигнования на содержание царского двора сократили втрое, великие князья его лишились. Недовольным Мария заявила, что в стране большой спрос на образованных людей, а Господь заповедал зарабатывать хлеб в поте лица своего. Высвободившие средства направили на просвещение и медицину. За пять лет число школ в России возросло в разы. Одна за другой открывались больницы для народа. Их рост сдерживала только нехватка врачей.

Параллельно шло перевооружение армии. При Алексее III отечественных конструкторов не привечали, поэтому Россия закупила за границей передовые образцы вооружения вместе с оборудованием, нужным для его производства. Старые заводы модернизировали, построили ряд новых. На вооружении состояла винтовка Манлихера, хотя в тыловых частях ходили с берданками. В России производили пулеметы и орудия, самолеты и автомобили. Новые уставы, созданные после русско-японской войны, изменили тактику пехоты и флота. Русская армия обретала силу.

Это не устроило джентльменов. Эмиссары из Лондона зачастили в Берлин. Крючок они нашли. После войны с Наполеоном Россия захватила Кенигсберг. На законном основании, к слову: Пруссия воевала на стороне Франции. Кенигсберг плохо лежал, и не подобрать его было глупо. Пруссия только зубами поскрипела. Прошел век, Германия стала единой. Набрав мощь, она осмотрелась по сторонам и увидела, что мир поделили без нее. Воевать за колонии? Но с кем? С Францией чревато: у той сильная армия и флот. Англия далеко, к тому же флот у нее мощный. Оставалась Россия, ослабленная войной с Японией. И англичане пальцем показывают: вон, сколько жизненного пространства!

Кайзер потребовал вернуть Кенигсберг, причем, грубо. Получил соответствующий ответ: Кенигсберг аннексирован Россией на законном основании, и никто в Европе против этого не возражал. Население города и прилегающих земель обратно не хотят. Это было правдой: в России немцам жилось сытно. А вот Германия голодала. Кайзер проводил политику «пушки вместо масла». Недовольство подданных он направил в сторону России. Дескать, разжирела на немецких землях. В Германии заиграли марши. Для начала она раздавила Польшу. А чего стеснятся? Те же славяне. Хотя поляки клялись, что враждуют с русскими и предлагали бить их вместе. Немцы не согласились. Зачем делиться, если можно забрать все? Пройдя паровым катком по Польше, Германия остановилась у русской границы. Подтянув тылы, перешла и ее. Случилось это третьего августа 1914 года. История почти повторилась.

Напади Германия на Россию в моем мире, мы бы не устояли. Там немцы несколько лет успешно сражались на два фронта. Здесь они оказались слабее. Но и так начало компании выдалось для России неудачным. Она не успела перевооружить армию и научить ее воевать. За это пришлось платить кровью. Русская армия отступала, пока не докатилась до середины Белоруссии. Здесь фронт встал — немцы выдохлись. Русским помогла Франция — немцев там традиционно не любили. Французам не нравился воинственный сосед, который, расправившись с одним противником, мог обратить взор на другого. Через Средиземное море в Россию потекли конвои с оружием. Англичане пытались мешать, но Франция вывела в море линкоры. Затевать войну джентльмены не решились.

Несмотря на помощь, Россия изнемогала. Не хватало оружия и боеприпасов, с медицинской помощью обстояло того хуже. Нехватка медицинского персонала, отвратительная организация помощи раненым — все это сказывалось на результатах. Об этом мне рассказал Николай Карлович, начальник лазарета и тот врач, который определил меня в мертвецы. Верней, моего донора. Я удостоился повышенного внимания со стороны со стороны надворного советника, сообщив, что учился медицине. Где? В Мюнхенском университете. Окончил четыре курса, но с началом войны сбежал, чтоб не оказаться в лагере. Подданных России Германия интернировала. Перебрался в Швейцарию, а оттуда кружным путем сумел вернуться домой. В результате бегства утратил документы об учебе, потому и пошел вольноопределяющимся.

Эту историю я придумал. Проверять вряд ли будут. В стране война и сопутствующей ей бардак. А я хирург, и единственное, чем могу заняться здесь, так это лечить людей. Человек должен приносить пользу, иначе жизнь его не имеет смысла.

— Не стоило скромничать! — укорил меня доктор. — Подумаешь, документы! Дворянам верят на слово. Нам не хватает врачей. В лазарете я единственный хирург, других взять негде. По мобилизации прислали венеролога и дантиста. Есть два фельдшера и операционная сестра. Санитаров и сестер милосердия я не считаю. Они ходят за больными, но лечить их не могут. И вот с такими кадрами я обеспечиваю санитарные потребности дивизии! А вы в Мюнхене учились. Оперировать приходилось?

— Не однажды.

— Посмотрим! — оживился он.

Через два дня после этого разговора в лазарет привезли раненых. Немцы вели беспокоящий огонь, снаряд угодил в русскую траншею. Двух солдат убило, троих ранило. Одному из них осколок размозжил голень. Даже в моем мире это кончилось бы ампутацией, здесь и говорить нечего. Под надзором Карловича я удалил солдату ногу.

— Замечательно! — оценил он. — Видно, что держали ланцет в руках. Хорошо учат немцы! Я подам рапорт в санитарное управление корпуса с просьбой зачислить вас в лазарет зауряд-врачом. Не возражаете?

— Буду рад! — сказал я.

— Договорились! — сказал Карлович и убежал писать рапорт. Сегодня он повез его в штаб корпуса. Разумеется, не ради меня. Следовало поторопить интендантов с поставками медикаментов и других материалов, а рапорт — заодно. А меня навестил Хведар, и мы отправились в парк. При имении он есть…

— Валериан Витольдович! Валериан Витольдович!..

Оглядываюсь. Ко мне, размахивая руками бежит сестра милосердия. Что-то случилось. Вскакиваю и иду ей навстречу.

— Раненого привезли, — говорит сестра, подбегая. — Тяжелого. Ранение в грудь. Николай Карлович в отъезде, велели звать вас.

— Идем!..

Глава 2

Раненый выглядел ужасно. Сознания нет, тело раздуто, как у рекламной фигурки Мишлен. Грудь, живот, ноги, руки, шея… Лицо синее, губы черные. Дыхание еле прослушивается. Пульс частый и слабый, на груди окровавленная повязка. Травматический пневмоторакс. Из-за ранения легкого воздух при выдохе поступает в ткани и под кожу, накапливается в средостении. Он сдавливает сосуды и внутренние органы, в том числе сердце. Получить представление о состоянии легких невозможно. Все тело вздулось. При нажатии эти воздушные подушки хрустят, как снег под ногами. Убираю руки.

— Отходит, бесполезно.

Это Акимович, фельдшер. Ему сорок лет. На своем веку он видел много смертей, и смотрит на них философски. Стоящие рядом врачи молчат, что понятно. Венеролог и дантист…

— Почему поздно привезли? — возмущаюсь.

— Пехота, — пожимает плечами Акимович. — Мужики в шинелях. Пока сообразят…

Мужиков Акимович не любит, хотя сам из крестьян. Но он выучился и стал уважаемым человеком (фельдшер в полку — величина), а те пребывают в темноте. Знакомая картина. Леокадия, хирургическая сестра, смотрит на меня.

— В операционную!

— Но… — пытается возразить Акимович.

— Живо!

Фельдшер поджимает губы. Я не имею права на него кричать. Он классный фельдшер в чине коллежского секретаря, а тут какой-то вольноопределяющийся. Леокадия приходит на помощь и кивает санитарам. Те бегом несут раненого в операционную. Мы с сестрой спешим следом. На счету каждая минута. Мне помогают облачиться в белый халат и шапочку. Я надеваю кожаный фартук и мою руки. Резиновых перчаток здесь нет, поэтому тщательно тру пальцы щеткой. Ногти у меня обрезаны до мяса. Санитар подносит плошку со спиртом, льет его на ладони. На лицо его написано неодобрение — спирту он нашел бы лучшее применение. Но мне нет дела до его переживаний. Растираю спирт, он сушит руки. В голове крутятся мысли. Что делать? Провести дренаж по Бюлау не могу — нет троакара. Это инструмент для проникновения в полости человеческого организма, выглядит как стилет с трубкой внутри. Даже не знаю, изобрели ли их здесь. Хирургический инструмент в лазарете скудный. Лезь в плевральную полость скальпелем? Чревато. В голове что-то мелькает. Стоп! Я читал о таком случае в мемуарах немецкого военного врача, который служил в Вермахте. Он тогда оперировал русского военнопленного. Вспоминаем…

Санитар завязывает у меня на затылке тесемки марлевой повязки. Подняв руки вверх, вхожу в операционную. Леокадия уже там. Стоит у операционного стола, так же подняв руки. Раненый лежит на спине, прикрытый простыней. Беру склянку с йодом и обильно мажу палочкой с ватой горло пациента.

Леокадия уставилась на меня. В глазах над марлевой повязкой изумление. Не там мажу, не потребовал наркоз. Но здесь он долгий: эфир капают на марлевую маску на лице больного. На это нет времени, раненый все равно без сознания. А где резать, я знаю.

— Так нужно, — говорю ей и беру скальпель. Делаю разрез под челюстью. Брызжет кровь.

— Зажим!

Леокадия ловко пережимает сосуды. Крючком оттягиваю край раны. Что дальше? Чтобы сдвинуть ткани и дать выход воздуху, немец совал в рану ножницы. Выбираю тупоконечные и толкаю. Из открывшейся раны летят брызги крови. Выходящий воздух захватил их. Держу ножницы и крючок, пока пациент сдувается, как воздушный шарик. Уходит цианоз, кожа начинает розоветь. Леокадия смотрит на меня, и я не могу понять, что в ее глазах. Похоже, одобрение. Оставляю ножницы в ране, беру с подноса шприц с морфием и делаю два укола у нервных окончаний по сторонам шеи. Если раненый очнется — болевой шок гарантирован. Нам этого не надо. Беру гуттаперчивую маску, кладу ее на лицо пациента и открываю вентиль баллона с кислородом. Газ пошел. Теперь можно заняться ранением в грудь. Извлекаю ножницы и беру хирургическую иглу с ниткой. В несколько стежков зашиваю рану на шее. Леокадия, догадавшись, разрезает повязку на груди пацента. Молодец, недаром ее Карлович ценит. Дальше привычная работа. Резекция ребер, извлечение осколка. Ушиваю легкое, послойно — ткани. Пока вожусь, Леокадия контролирует пульс и дыхание больного. По ее глазам видно, что они в норме.

Покончив с раной, бинтую грудь пациента. Беру с подноса толстую иглу для переливания с гуттаперчевой трубкой. Втыкаю ее между ребер над диафрагмой. Из трубки капает кровь — скопилась в плевральной полости. Подставляю банку.

— Когда кровь выйдет, иглу убрать, — говорю сестре. — Не то, начнет сосать воздух и будет новый пневмоторакс.

Леокадия кивает. Я зову санитаров. Они входят в операционную, снимают раненого со стола и укладывают на носилки. Уносят. Выхожу в предоперационную. Окровавленной рукой стаскиваю с лица повязку — почему-то трудно дышать. Леокадия прибегает с тазом руках. Водопровода здесь нет. Мою руки, вытираю их о поданное полотенце и стаскиваю фартук. Леокадия помогает снять окровавленный халат — у него завязки на спине. Я, в свою очередь, помогаю снять ей.

— Это… — она хочет что-то сказать. — Это было… Никогда такого не видела!

— Я — тоже.

— Но вы!..

— Действовал по наитию.

Не рассказывать же про немецкого врача… Меня потряхивает — отходняк. Раненый мог умереть на операционном столе — плохое начало для молодого хирурга. Все эти дни я тренировался — вязал узлы на выпрошенной веревочке. Нарабатывал моторику пальцев — хирургу это необходимо. Сделал себе четки из желудей, перебирал их в свободные минуты. Довнар-Подляскому пока далеко до майора медицинской службы Иванова. Но у меня получилось, и я счастлив. Осознать, что ты спас человека… К этому невозможно привыкнуть.

— У нас есть спирт? — спрашиваю Леокадию.

— Хотите сказать: водка? — улыбается она.

— Я бы выпил.

Она выходит и скоро возвращается. Санитар следом несет поднос. На нем чарка с прозрачной жидкостью, тарелка с соленым огурцом и кусочек хлеба. Солений у нас много — в погребе бочки стоят. Беру чарку и опрокидываю в рот. По горлу прокатывается огненная волна. Заедаю огурцом с хлебом.

— Пойду, проведаю раненого, — говорю сестре. — Как он там?

— Жить будет, — машет рукой Леокадия. — Поверьте моему опыту. Не первый год ассистирую.

— Но я все же посмотрю.

— Как хотите, — кивает она. Халат только наденьте… Доктор.

В первый раз слышу это от нее. Растем! Санитарка помогает мне облачиться в свежий халат. Иду в палату. Под нее в поместье выделили бальный зал. Он заставлен койками, большинство пустует. Пахнет потом, гноем и человеческим дерьмом. В реальности война не такая, какой ее показывают в кино. Это кровь и грязь, боль и крики умирающих. Возле одной из коек хлопочут сестры милосердия. Обтирают раненого влажными тряпками, меняют ему белье и постель. Раненый стонет. Сестры действуют привычно, не обращая на это внимания. Где мой пациент? Нахожу его на койке у стены. Раненый укрыт одеялом. Из-под него выбегает гуттаперчивая трубка, заканчиваясь в банке под кроватью. Там слегка пузырится темная жидкость — кровь выходит вместе с воздухом. Щупаю пульс. Нормальный — для его состояния, конечно. Дыхание частое, но ритмичное. Щупаю лоб: температура есть, но небольшая, сбивать не нужно. Приподымаю одеяло и кладу руку поверх повязки. Тепло пошло. В помещении полумрак и хорошо видно оранжево-зеленоватое свечение по краям ладони и между пальцами. Не знаю, откуда это у меня. Возможно, последствие переноса, возможно, дар в новую жизнь. Кто позаботился: Христос и Аллах? За меня молились, по крайней мере, обещали. А, может, бог не при делах, и это неизвестное науке явление? Если сознание переносит в другой мир, как об этом узнать? Рассказать некому. Для меня важно, что свечение целебно. Оно помогло мне преодолеть последствия перитонита в стране, где нет антибиотиков и других лекарств из моего мира, и такой диагноз означает летальный исход. Не знаю, зачем Карлович оперировал меня, возможно, тренировался. Он не любит об этом вспоминать: смущается и уходит от разговора. Я исцелил себя сам как в известном выражении[14]. Понял это не сразу. Сначала изумление Карловича — как быстро поправился тяжелый больной, потом желание прикоснуться к ране. Тогда и заметил свечение. Удивился, но сопоставил факты. Тайком провел эксперимент с пациентами. Раны у солдат заживали буквально на глазах. Они, к слову, что-то заметили, и стали звать меня к себе. Я не отказываю. По лазарету пошел слух, что Довнар-Подляский лечит руками. Сам слышал, как санитары болтали в курилке. Я эти слухи не опровергаю, но и не подтверждаю. Самому непонятно.

Слабость, тянет в сон. Ощущение — будто мешки таскал. Свечение тянет много сил. Убираю руку и накрываю раненого одеялом. Иду к себе. С тех пор, меня признали врачом, я живу во флигеле, где получил комнатушку. При помещике в ней обитала прислуга. Комната небольшая, но с окном, обстановка спартанская. Узкая койка у стены, небольшой стол, табурет и вешалка у двери. Не страшно, бывало и хуже. Снимаю сапоги и прямо в халате заваливаюсь поверх одеяла. Спать…

* * *

— Валериан Витольдович! Проснитесь!

Меня трясут за плечо. Открываю глаза — Карлович. Вернулся, значит. Выглядит довольным. Под беленым потолком горит лампочка на шнуре — электричество в поместье есть. Из-за этого его, собственно, и выбрали под лазарет. Свет у лампочки тусклый и желтый, но хоть такой. Лампочка? Вечер? Сколько я спал?

— Пять часов, — говорит Карлович в ответ на незаданный вопрос. — Думаю, хорошо отдохнули. Вставайте! У меня для вас новость.

Встаю, опускаю ноги на пол. Тянусь к сапогам.

— Не спешите! — останавливает меня надворный советник. — Посмотрите туда! — он указывает рукой.

Смотрю. На столе аккуратно разложена форма — здесь говорят «мундир». Гимнастерка с серебристыми погонами, шаровары, фуражка. Под столом — сапоги. Новые. Даже в тусклом свете заметно, как блестят голенища.

— Поздравляю вас зауряд-врачом! — говорит Карлович.

— Уже?

— А чего тянуть? — пожимает он плечами. — Дело ясное. Пришлось похлопотать, конечно, но в штабе меня знают. Не одного лечил. Рапорт подписали, а я взял на себя смелость получить вам мундир. Примерьте!

Карлович помогает мне снять халат. Стаскиваю гимнастерку и шаровары. Они порядком изношены, как и сапоги. Подметка в одном «каши просит», собирался починить, да руки не дошли. Натягиваю на себя обновки. Все в пору — глаз у Карловича точный. Хирург…

— Погоны Меланья пришила, — сообщает надворный советник. — Или хотите пристегивать?

Кручу головой. Зауряд-военный врач — странная фигура. Приравнен к капитану, но не офицер. И не военный чиновник, как Карлович и Акимович. Это звание дают недоучившимся студентам и гражданским докторам. Квалификация невысокая, от того их в шутку зовут «зауряд-вряд ли врач». Погоны у них пришиты к мундиру, офицеры и военные чиновники их пристегивают. Ну, так они растут в звании или чине, зауряду это не грозит. Некоторые, впрочем, погоны пристегивают — хотят походить на офицеров. Мне это без нужды.

— Идемте! — говорит Карлович. — Кое-что покажу.

Выходим из флигеля, пересекаем двор и входим в здание лазарета. По широкой лестнице поднимаемся на второй этаж и входим в кабинет начальника. Карлович подводит меня к столу, накрытом простыней. Резким движением сбрасывает ее. Боже! Хирургические инструменты! Скальпели, здесь их называют ланцетами, зажимы, расширители, пилы, ножницы… Новенькие, они блестят в свете лампы. Потрясенно перебираю инструменты. Они удобные, легко ложатся в ладонь. С прежними не сравнить.

— Нравятся? — улыбается Карлович. — Союзники поставили.

Союзники? Французы, что ли? Хреновые из них союзники, но за такое можно простить.

— Едва выдрал, — говорит Карлович. — Всего три комплекта на корпус пришло. Но меня в штабе знают, — подымает палец к потолку. — Не отказали…

Не могу оторваться от инструментов. А это что? Троакар? Непривычной формы, но явно он. Как мне не хватало его сегодня! Теперь заживем!

— Идемте!

Карлович буквально оттаскивает меня от стола. Куда, зачем? Приходится подчиниться. Выходим из кабинета и идем коридором. Карлович тормозит у дверей бывшей библиотеки. Книг там нет, на чердак отнесли, комната стала залом для совещаний. Карлович тянет на себя дверь и приглашает меня пройти вперед. Это с чего? Но спорить глупо, вхожу.

Оппа! Явление первое. Накрытый стол, за ним медики лазарета. Врачи, фельдшеры, Леокадия, сестры милосердия. Их у нас семь, Красный Крест прислал в помощь. Милые и старательные девушки. Все смотрят на меня, чувствую себя неловко.

— Дорогие дамы и господа! Разрешите представить вам нового коллегу, зауряд-военного врача Валериана Витольдовича Довнар-Подляского! — провозглашает Карлович.

Собрание хлопает. Сестрички — с энтузиазмом, врачи и фельдшеры — вежливо. Леокадия улыбается, Акимович смотрит хмуро. Ну, да, я на него накричал…

— Отправляясь в штаб корпуса, я рассчитывал, что в лице Валериана Витольдовича получу молодого доктора, которого придется учить, — продолжает надворный советник. — Но ошибся. В лазарете появился замечательный хирург. Мне рассказали об операции, которую провел сегодня Валериан Витольдович. Скажу честно: не поверил. Но потом осмотрел раненого и убедился. Не один десяток лет держу в руках ланцет, но такого бы не смог. Скажу более: не решился бы. Пациент был безнадежен. Валериан Витольдович не колебался ни секунды, в результате спас жизнь солдату. Поблагодарим его!

Все вновь хлопают. Акимович кривит губы. С ним нужно что-то делать, не хочу заводить врагов.

— А теперь слово виновнику торжества!

М-да. Прокашливаюсь.

— Благодарю вас, дамы и господа. Я не мастак говорить. Первым делом хочу извиниться перед коллежским регистратором Тимофеевым. Я был не прав, накричав на него. Простите, Кузьма Акимович!

Все смотрят на фельдшера. Тот чувствует себя неловко. Пожимает плечами.

— Да я ничего… Понимаю. Нервы…

— Мир? — подхожу и протягиваю ему руку.

Он радостно пожимает ее. Выглядит довольным. Шляхтич извинился перед сыном крестьянина. Акимович тоже дворянин, но личный, стал им благодаря чину. А мой донор — потомственный, да еще древнего рода. Откуда знаю? Карлович запросил данные в полку. Ему же рапорт писать, а там все указать нужно. Я в эти бумаги заглянул. Валериан Витольдович Довнар-Подляский, 23 года. Католического вероисповедания, сирота. Умершие родители оставили ему небольшое имение. Продав его, Довнар-Запольский уехал за границу. Зачем — сведений нет. Это хорошо. Идет на пользу моей легенде…

— Остальным хочу сказать, что счастлив служить вместе с вами.

Щелкаю каблуками и бодаю головой. Все смеются. Восприняли как шутку — врачей не обучают строю. Вот и славно, атмосфера разрядилась.

— Прошу всех к столу! — объявляет Карлович.

Рассаживаемся. Мне отвели место по левую руку от начальника госпиталя. Леокадия устраивается справа от него. Мужчины и женщины садятся вперемешку, видимо, так принято. Кавалеры открывают бутылки с вином и наполняют дамам бокалы. Откуда здесь вино? Точно, Карлович привез. Себе мужчины напускают в рюмки водки. Она налита в графины. Посуда на столе приличная: тарелки, столовые приборы. Наверное, от помещика осталась. Карлович берет рюмку и встает.

— За здоровье ее императорского величества, государыни Марии Алексеевны!

Слышен шум отодвигаемых стульев. Все встают и оборачиваются лицом к портрету на стене. Государыня в парадном платье и орденской ленте через плечо смотрит на нас укоризненно. Дескать, вам только повод!

Выпиваем, садимся. Карлович снимает крышку фарфоровой супницы. Мешает половником.

— Леокадия Григорьевна?

Сестра подставляет глубокую тарелку. Карлович наливает ей и смотрит на меня. Торопливо подставляю тарелку, получаю свою порцию. Карлович наливает себе и берет ложку. Некоторое время сосредоточенно едим. Вкусно! Повар в лазарете хороший. Солянка с ветчиной и копчеными ребрышками тает во рту. Не помню, когда ел такую. Для солянки главное — базовые продукты, их, видно, Карлович привез. Золотой человек!

С солянкой расправляюсь быстро.

— Добавки? — спрашивает Карлович.

— Не откажусь.

Съедаю вторую порцию. И зря. Санитары, ставшие официантами, приносят томленую телятину. Под нее наполняют бокалы. В этот раз тост за нового зауряд-врача. Встаю и вежливо кланяюсь. Мне кладут на тарелку телятину. Отрезаю кусочек ножом и кладу в рот. Сказка! А желудок полон — солянкой набил. Торопыга!

Веселье нарастает, тосты следуют один за другим. Пьем за победу российского оружия, храбрых офицеров и солдат, умелых врачей, старательных сестер… Застолье разрушается. Собрание разбивается на компашки, заводит разговоры. Мы не исключение.

— Надоели эти чиновные лбы! — жалуется Карлович. — Нужное не выпросить, порядка нет. Еще до войны медицинская общественность подавала государыне прошение. Просила передать санитарную службу в армии в руки врачей.

— А кто ей руководит? — удивляюсь я.

— Строевые офицеры! — машет рукой он. — Что они понимают в медицине? В академиях этому не учат. Для них главное — убрать раненых с передовой. А что с ними будет дальше, не интересует. Оттого везде нестроение и беспорядок. Медицинская помощь в руках разных ведомств. Военные лазареты, госпитали Красного Креста, земств, тыловых организаций. Координации между ними нет. Раненых везут, куда бог на душу положит. Причем, всех — легких и тяжелых. Первых мы могли бы лечить здесь, рядом с фронтом. Зачем тащить их в тыл? Вторым оказать первую помощь и распределить по госпиталям в соответствии с профилем. Нет, тащат валом. В результате пока тяжелых довезут — повязки в гное. Отсюда гангрена и ампутации. Это еще в лучшем случае. В худшем — помощь опоздала.

М-да. А я удивлялся, почему в лазарете мало раненых.

— Не первый год бьемся в эту стену. Результата никакого, — Карлович замолкает, затем трясет головой. — Не будем о грустном. Лекадия, спойте!

Призыв подхватывают за столом.

— Леокадия Григорьевна, просим!

Хирургическая сестра некоторое время отнекивается, но по лицу видно, что просьба ей приятна. Озадаченный поручением санитар приносит гитару. На грифе — бант. Леокадия берет инструмент и подстраивает струны.

— Как грустно, туманно кругом,

Тосклив, безотраден мой путь,

А прошлое кажется сном,

Томит наболевшую грудь.

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить,

Ямщик, не гони лошадей…

Голос у Леокадии звучный, поет она замечательно. Понятно, почему просили. Это романс в этом мире есть, как и многое другое. Здесь были Пушкин и Лермонтов, Тургенев и Толстой. А вот Достоевского не случилось. Наверное, оттого, что не было дела петрашевцев. Их не судили, не приговорили к смерти и не инсценировали казнь. Молодой Достоевский не пережил потрясения и ожидания смерти, не отправился на каторгу. В результате Россия потеряла писателя. Возможно, к лучшему. Не люблю Достоевского — депрессивный он.

— Как жажду средь мрачных равнин

Измену забыть и любовь,

Но память — мой злой властелин —

Все будит минувшее вновь.

Все было лишь ложь и обман,

Прощай и мечты и покой,

А боль незакрывшихся ран

Останется вечно со мной…

Леокадия умолкает. Все аплодируют, я — тоже.

— Еще! Еще!

Сестра не заставляет себя упрашивать и поет дальше. Смотрю на нее. Лицо раскраснелось, глаза закрыты. А она симпатичная. Не красавица, но приятная. Сколько ей лет? Тридцать точно, возможно, больше. Мужа нет — это я знаю. Таких замуж не берут — считают слишком эмансипированными. Женщин-врачей в России мало. Те, что есть, — акушерки. Леокадия выучилась на хирургическую сестру. Это редкость. Своего добилась, но заплатила одиночеством. А любви хочется, вон как поет! До печенок пробирает. Почему русский романс такой грустный? Отчего в нем столько тоски? Чувствую, что впадаю в меланхолию. Накатывают воспоминая. В эти дни я гнал их — потерянного не вернуть. Но теперь они пришли. Никогда мне не вернуться в свою уютную квартиру, старательно и с любовью обставленную. Не придти в госпиталь к коллегам, не поболтать с ними о делах. Не зайти в современную операционную с медицинской техникой новейшего поколения. Жены у меня нет — развелись, но есть дочь Даша, студентка МГУ. Мы с ней были близки. Как она пережила мою смерть? Наверняка рыдала. Ничто ее не утешит. Ни компенсация от государства за отца, ни наследство. Завещание я составил в ее пользу. Квартира и деньги, что скопил, достанутся ей. Но это не заменит отца. А мне никто не заменит ее. Как же плохо! Мир расплывается…

Леокадия умолкает, в комнате воцаряется тишина. Поднимаю взор — все смотрят на меня. Почему? Ах, да, я плакал. Совсем расклеился. Смахиваю слезы со щек.

— Извините, господа! Вспомнилось.

— Потеряли близкого человека?

Это Леокадия. Ей-то что?

— Родителей. Я их очень любил.

Это правда. Отец умер в 1999 году — сердце. Мать — десятью годами спустя. Рак. И я, врач, не смог им помочь… Но что до этого людям в чужом мне мире? Чувствую себя неловко. Не следовало пить.

— Хотите, я спою?

Оживились. Певец из меня никакой, но народ нужно отвлечь.

— Просим! — раздаются голоса.

— Гитару? — Леокадия протягивает инструмент.

— Не умею, — развожу руками. — Я — а капелла.

— Если смогу — подыграю, — говорит она. — Начинайте, Валериан Витольдович!

Как мне не нравится это имя! Но другого не предложили…

— Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, молчали дома.

Белой акации грозди душистые

Ночь напролет нас сводили с ума…

Вступает гитара. Леокадия уловила мотив.

— Сад весь умыт был весенними ливнями,

В темных оврагах стояла вода.

Боже, какими мы были наивными!

Как же мы молоды были тогда!

В час, когда ветер бушует неистово,

С новою силою чувствую я:

Белой акации гроздья душистые

Невозвратимы, как юность моя.

Умолкаю, следом стихает гитарный перебор. В комнате — тишина. Робкий хлопок, второй — и собрание вдруг взрывается аплодисментами.

— Браво! Брависсимо!

Особенно стараются сестрички. Странно. Неужели понравилось? В моем мире мне медведь на ухо наступил, а тут, значит, могу? Аплодисменты постепенно стихают.

— Замечательно! — говорит Карлович. — Не хуже Леокадии Григорьевны.

— Куда мне? — развожу руками. — Леокадия Григорьевна неповторима.

— Льстец! — грозит она пальцем, но выглядит довольной. Вот и хорошо. Здесь она, похоже, главная певица. Зачем мне враг?

— Душевная песня, — продолжает надворный советник, — но не вам петь про ушедшую юность. Правда, господа?

За столом смеются.

— Завидую я вам, Валериан Витольдович! Бог дал вам редкий талант. В такие лета и так оперировать! Вспоминаю себя после университета. Руки дрожали… Вот что, голубчик! Подсаживайтесь к Леокадии Григорьевне и порадуйте нас пением. У вас это хорошо получается, а вдвоем будет еще лучше. Я прав, господа?

В ответ звучат аплодисменты. Делать нечего, беру стул и перемещаюсь.

— Что будем петь? — спрашивает Леокадия.

— Гори, гори, моя звезда.

— Знаю! — кивает она и кладет пальцы на струны. Вступаю первым.

— Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви, приветная!..

— Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда…

— подхватывает Леокадия…

Банкет закончен, идем к флигелю — мы все в нем живем, только Карлович ночует в своем кабинете. Там у него мягкий диван. Леокадия опирается на мою руку, в другой — гитара. Во флигеле расходимся по комнатам, пожелав другу спокойной ночи. Иду к себе. Достаю из-под кровати медное ведро и приношу из колодца воды. Моюсь и чищу зубы, сливая воду в таз. Удобства никакие, но жаловаться грех. На передовой хуже, это я знаю из рассказов. Солдаты не моются неделями, в мундирах — вши. Периодически их отводят в тыл, где моют и прожаривают белье и верхнюю одежду. Но это в теплое время, зимой не получается. Удивительно, что сыпного тифа нет. В мое время он косил людей тысячами. Или это в гражданскую? Будет ли она здесь? Не хотелось бы…

Снимаю мундир и складываю его на табурете. Успеваю полюбоваться на погоны. Они узкие, с оранжевой лычкой и цифрой 7 на другом конце. Номер дивизии. На прежних было 26 — такой номер носит Могилевский полк. Он, к слову, дислоцировался в Воронеже, а не в Могилеве. Белорусов в него набирали здесь — потери были большими…

Гашу свет и забираюсь под одеяло. Спать… Не удается. Легко скрипит дверь, в комнату впархивает тень. У койки она сбрасывает халат и лезет мне под одеяло. Леокадия?

— Молчи! — шепчет она. — Ничего не говори!

Горячие губы затыкают мне рот. Обнимаю ее. Через ткань рубашки чувствую горячее тело. От ее волос пахнет духами.

— Люби меня! — шепчет она.

А куда деваться зауряд-врачу? Люблю…

Глава 3

Бум! Бум! Бум!..

Неподалеку будто сваи заколачивают. Открываю глаза. Я один — Леокадия ушла ночью. Что это было? Не хочу думать, разберемся позже. Прислушиваюсь. Сваи продолжают забивать. «Канонада! — приходит догадка. — Немцы начали наступление. Или это наши?» Подумав, отвергаю второе. Стреляют из тяжелых орудий, а их в русской армии мало. К тому же подготовку к наступлению не скрыть. Для этого перебрасывают войска, подтягивают артиллерию… Дорога к фронту идет мимо лазарета, мы бы увидели. Карлович ездил в штаб, но новостей о наступлении не привез. Медиков о нем предупреждают…

Вскакиваю и торопливо одеваюсь. В ведре еще осталась вода. Споласкиваю лицо и бегу в лазарет. В кабинет Карловича набивается персонал: врачи, фельдшеры, сестры милосердия. Громадой высится унтер Кутейников — старший над санитарами. Леокадия тоже здесь, но на меня не смотрит. Ну, и ладно, не больно хотелось. На диване у Карловича неприбранная постель, сам выглядит встрепано.

— Телефонировали из штаба дивизии, — говорит он. — Германец начал наступление. Ожидается много раненых. Прошу всех приготовиться. Сортируем, моем, меняем повязки. В операционной понадобится второй стол — будем работать с Валерианом Витольдовичем. Леокадия Григорьевна, вы ассистируете ему, мне будут помогать Кузьма Акимович.

Фельдшер кивает, ему не привыкать.

— Вы все знаете, что делать. За работу, господа!

Разбегаемся. Помогаю санитарам установить в операционной второй стол. Размещаем его у окна. Электрическая лампа в комнате одна, на двоих не хватит. А сейчас лето, дни стоят длинные. Если что, керосиновой лампой подсветим, есть у нас такие — с отражателями. Леокадия помогает. Улучив момент, она говорит тихо:

— Валеариан Витольдович, хочу вам сказать…

— Понял! — прерываю ее. — Ничего не было. Вы ко мне не приходили, я вас не видел.

Поджимает губы. Кажется, не угадал. Ну, и бог с этим! Сестры милосердия начинают мытьоперационную, Леокадия остается присмотреть. Иду в столовую. Есть хочется! Надо набить желудок. По опыту знаю: пойдут раненые, будет не до еды.

Первых привозят скоро. Многие без сознания — растрясло на телегах. О медицинских повозках с мягкими рессорами начальство не позаботилось. Это я не о Карловиче. Он бы сделал, да кто ж ему даст? И почему в России перманентный бардак — даже здесь, в другом мире?

Сортируем раненых. Легкими займутся дантист и венеролог, опыт у них есть. Мы с Карловичем будем оперировать тяжелых. Он — конечности, я — раненых в грудь и живот. Так договорились. Не надо думать, что ему легче. Осколочные ранения конечностей приводят к летальному исходу ничуть не реже, если не чаще. Потом скажут: отчего раненый умер? Всего лишь ранение в ногу? Ага. На ногах вены и артерии, раненый может истечь кровью. Ее здесь не переливают — не научились. Группы крови известны, но это научные открытия, до практики не дошло. О резус-факторе не знают. Повреждения костей заживают плохо, могут привести к сепсису. Здесь это смертельный приговор. Про гангрену молчу — и так понятно.

Первыми пойдут раненые в живот. Здесь их не оперируют — не выживают, да и времени прошло много. Операции на кишечнике эффективны не позднее шести часов после ранения. Позже развивается перитонит — смертельный приговор в этом мире. Но я буду попробовать спасти этих людей. Это русские солдаты, и они воюют за Родину. Пусть я из другого мира, но Россия у нас общая.

Повреждения тяжелые, осколочные. В ранах много грязи. Чищу, удаляю поврежденные кишки. Хорошо, что они большей частью пустые — солдаты не успели позавтракать. Перед тем, как зашить рану, делаю легкий импульс свечением. Оно тянет силы, поэтому экономно. Главное, чтоб не умер сразу, добавлю потом.

Замечаю изумленный взгляд Леокадии — заметила. Трудно не усмотреть. Не важно, объясню потом.

Абдоминальные[15] кончились. Выхожу в предоперационную, ополаскиваю руки в тазу, вытираю полотенцем и сажусь на стул. Стягиваю маску на шею. Следом появляется Леокадия. Моет руки и смотрит на меня.

— Валериан Витольдович, хочу спросить. Я видела… У вас руки светились.

— Это у меня такой дар. Помогает заживлять раны.

— То-то смотрю, прооперированные вами поправляется на глазах, — оживляется она. — Слух ходил, что вы лечите руками, но я не верила. Теперь понятно. А как…

— Закурить есть? — перебиваю ее. Хватит объяснений. Сам толком не понимаю.

— Вы ж не курите? — удивляется она.

— После операции тянет.

— Сейчас!

Она лезет в шкаф и достает картонную коробку. На крышке надпись: «Дюшес». Леокадия извлекает папиросу и протягивает мне. Вторую берет себе. Не знал, что она курит, в этом времени среди женщин не принято. Хотя, что взять от эмансипированной? Леокадия кладет папиросы на стол и достает спички. Подносит огонек мне, затем закуривает сама. Некоторое время глотаем дым. Он ароматный и слегка сладкий.

— И мне тоже! — заявляет, входя в комнату, Карлович. Леокадия дает ему папиросу. Карлович берет ее окровавленными пальцами и сует мундштук в рот. Леокадия чикает спичкой. Карлович делает глубокую затяжку и выпускает клуб дыма.

— Почему вы оперируете абдоминальных? — укоризненно смотрит на меня. — Зря время тратите. Все равно умрут.

— Мои выживут! — говорю, упирая на «мои». — Увидите.

— Хм! — хмыкает он. — Если так уверены…

Заканчиваем перекур, моем руки и идем продолжать. Пошли торакальные[16]. С ними легче. Ранения в грудь выглядят страшно, но заживают лучше. Главное усечь поврежденные ткани. Здоровые не пустят к себе микробы и, следовательно, затянутся. Режу, стягиваю, зашиваю. Замечаю, как на столе появляются зажженные лампы — их кто-то принес. Уже вечер?

— Валериан Витольдович, нужно сделать перерыв, — говорит Леокадия. — Мы все устали и не ели с утра. Раненые подождут, с тяжелыми мы закончили.

— Хорошо! — киваю. Она права.

Снимаем халаты, моем руки и идем в столовую. Санитар в белой куртке ставит на стол тарелки. Приносит графин с водкой и чарки. Наливаю себе и Леокадии. Она кивает в ответ на вопросительный взгляд. Эмансипе…

— И нам!

К нам подсаживаются Карлович с Акимовичем. Не заметил, как они появились. Санитар приносит тарелки и чарки. Наливаю в них водку. Выпиваем и набрасываемся на еду. Вкуса не чувствую, ем механически. Тарелки пустеют. Карлович лезет в карман мундира и достает серебряный портсигар. Угощает всех папиросами. Курим.

— Шесть ампутаций провел! — говорит Карлович. — Еще семь ран обработал. Даст бог, сохраним людям конечности. Никогда столько много не оперировал. А мне пятьдесят! — поднимает палец. — Хорош старик, а!

Довольно смеется. Пятьдесят… Я в сорок пять поймал мину. Стариком себя не ощущал, собирался выйти на пенсию и работать в медицинском центре. Уже договориться успел… Здесь другие представления о возрасте.

— А у вас, Валериан Витольдович?

— Не считал.

— Я считала, — вмешивается Леокадия. — Пять абдоминальных операций и девять торакальных.

— Сколько?!.

— Валериан Витольдович работает очень быстро. Едва успеваю ассистировать.

— А как же наркоз? На него нужно время.

— Его делали в коридоре. Я попросила Михаила Александровича помочь. Он в этом понимает.

Так это Леокадия организовала? А я удивлялся, что раненые на стол поступают подготовленными. Умница!

Говорю это вслух. Леокадия краснеет.

— А вы как думали? — улыбается Карлович. — Думаете, легко зачислить женщину в лазарет? Сколько мне наговорили! Намекали: о любовнице хлопочу. Не смущайтесь, Леокадия Григорьевна, было. Но я настоял. И вот результат. Михаил Александрович тоже молодец. Надо привлекать его к операциям, он интересовался.

Михаил Александрович, в девичестве Мойша Исраэлевич — мобилизованный дантист. Зауряд-врач. Молодой, чернявый, носатый еврей из выкрестов. Перешел в православие ради поступления в университет. Притворно, как я думаю. Для иудеев в университетах квоты, он нашел лазейку. Ушлый народ! Пусть. Анестезиолог из него хороший. Думаете легко усыпить раненого эфиром? Он же в нервном напряжении. Не дай бог, очнется на операционном столе! Болевой шок в таком случае гарантирован. У нас не очнулись.

— Ну, что, коллеги? — говорит Карлович. — Потрудимся еще? Понимаю, что устали, но нужно.

Встаем. Карлович прав. Раненые в коридорах лежат…

* * *

Назавтра пришли повозки и забрали раненых. Неподалеку Молодечно, а там — железнодорожная станция. Раненых везут в Минск и Могилев, где развернуты госпитали. Возможно, дальше — Россия большая. Увезли тех, кого можно, тяжелые остались. «Мои» живы. Выглядят неплохо, все в сознании. Карлович удивлен, но виду не показывает. Я тоже молчу. Зачем пенять хорошему человеку? Такого начальника, как Карлович, поискать. К подчиненным относится уважительно, другой бы орал. Видели мы… Тайком от начальника «подпитываю» прооперированных излучением, причем, всех — своих и его. Замечаю, что это дается легче, сил словно прибавилось. Это хорошо.

Работаем. Раненые продолжают прибывать. Часть приходит самостоятельно, некоторые — с оружием. Кульчицкий отбирает винтовки и гранаты.

— Нанесли бонб! — ругается в коридоре. — Еще лазарет подорвут!

Оружие он складывает в кладовой. Раненые подавлены. Говорят, что «герман жмет», и фронт может не устоять. Оперируем. Ранения большей частью от шрапнели, много слепых ран. Разрезаю, достаю пули и клочки материи, иссекаю поврежденные ткани, бинтую. Карлович занимается тем же. Едва убедил его не зашивать раны, наоборот, расширять для оттока гноя.

— Огнестрельное ранение стерильно! — убеждает он. — Если не слепое, конечно.

Заблуждение этого времени. И у нас было. Скольких жизней стоило!

— Пуля пробивает мундиры и заносит в рану грязь, — говорю ему. — А еще нитки и клочки одежды. Не все удается удалить. Нельзя шить! Надо оставить для дренажа.

Прислушался, заодно ускорили обработку. К полудню раненые кончились, новые перестали приходить. И канонада стихла.

— Не дай бог, немцы прорвались! — говорит Карлович, его это тревожит.

— Попадем в плен? — спрашиваю.

— Хуже! — морщится он. — Помните Новоселки?

Кручу головой.

— Ах, да, память не восстановилась, — кивает он. — Хорошо, что университет не забыли. Эта история прогремела. В Новоселках стоял лазарет Красного Креста. Наступая, немцы его захватили. Раненых и персонал закололи штыками, сестер перед этим изнасиловали. Наши отбили Новоселки через несколько часов, поэтому и узнали.

Знакомый почерк. Не Гитлер создал в Германии нацизм, он имелся и до него. Лагеря смерти для русских военнопленных появились еще в Первую Мировую. В Великую Отечественную пилоты Люфтваффе рьяно бомбили санитарные поезда и машины, артиллерия стреляла по госпиталям. Медсанбаты, выбирая место расположения, первым делом думали о маскировке, потому что «просвещенные» европейцы убивали раненых и медицинский персонал с садистским восторгом. Через поколение их потомки будут учить нас гуманности…

— Кто бы мог подумать? — вздыхает надворный советник. — Культурная нация — Гейне, Вагнер… И такое зверство!

Знаем мы их «культуру»! Нахлебались.

— Даст бог, пронесет…

Не срослось. Во второй половине дня к лазарету прискакал солдат — на лошади без седла. Без фуражки, глаза безумные. Мы как раз с Карловичем были во дворе.

— Бегите! — закричал солдат. — Немцы идут!

— Где? Далеко? — попытался узнать я.

— Там! — указал он за спину и унесся.

Я глянул на Карловича. Лицо его посерело.

— Валериан Витольдович, уходите! — выдохнул он. — Берите персонал, ходячих больных и прячьтесь в лесу. Дай бог, удастся.

— А вы?

— Остаюсь с тяжелоранеными. Я врач.

— Я тоже.

— Зачем вам умирать? А я стар.

— Поздно, — сказал я, указывая рукой. Из леса на другой стороне луга выезжали всадники. Хорошо были видны серые мундиры. В русской армии они цветные или защитные.

— Пропали! — выдохнули за спиной.

Я обернулся — Кульчицкий. Лицо белое. Решение пришло мгновенно.

— Твои люди могут стрелять?

— Нет, ваше благородие! — замотал он головой. — Их этому не учили. Санитары.

— Слушай меня! Ворота запереть на замок! Подогнать к ним телеги без лошадей — вон несколько стоит. Все оружие, что принесли раненые, туда!

Смотрит на меня изумленно.

— Живо! Бегом марш!

Кульчицкий испарился.

— Валериан Витольдович! Что вы задумали? — забеспокоился надворный советник.

— Николай Карлович, идите в лазарет! Прикажите оттащить койки от окон. Раненые могут пострадать от осколков стекла. Все спрятаться за глухими стенами. И молиться.

Бегу в бывший бальный зал. Здесь уже суета — узнали.

— Слушай меня, братцы! — кричу с порога. — Сюда идут немцы. Всех раненых убьют — природа у них такая. Надо отбиться. Оружие есть. Ходячие раненые, которые могут стрелять, подходи ко мне!

Тишина, все молчат. Неужели не пойдут? С койки справа поднимается солдат с перевязанной головой. Одного глаза не видно. Походит ко мне.

— Стрелять сможешь?

— Да, ваше благородие. Глаз выбило, но другим вижу. И жмуриться не надо, — он ощеривается.

— Как зовут?

— Иван. Трофимовы мы.

— А по отчеству?

— Степаном отца звали.

— Спасибо, Иван Степанович! Кто еще?

Ко мне, ковыляя, подходят еще четверо. Немного. Но хоть столько.

— Идем, братцы!

Кульчицкий не подвел. Кованые ворота заперты, перед ними телеги. В них навалены винтовки и ремни с подсумками. Лежат какие-то сумки. Открываю одну. Внутри — ребристые яйцевидные гранаты, похожие на Ф 1, только колпачок латунный.

— Хранцузские бомбы, — говорит Иван и берет одну. — Это надо прижать, кольцо выдернуть, а потом бросать. Лучше — подальше. Близко нельзя — осколками посечет.

— Кто еще бросал бомбы?

В ответ — молчание.

— Их недавно привезли, — говорит Иван. — Нам ахвицер показывал. Я кидал, другие побоялись.

Вручаю ему сумку с гранатами, другую беру себе.

— Приготовились!

Солдаты берут винтовки и начинают их заряжать. Патроны в пачках. Оттянул затвор, сунул пачку в магазин, затвор вперед — и стреляй. Поворачивать, как в трехлинейке, не надо. Из-за этого винтовка остается на линии огня, что облегчает прицеливание. Патроны кончатся — пачка выпадет вниз. В той жизни у меня был друг Жора — большой любитель пострелять. Приглашал меня. Оружия у него было — как у Сороса денег. «Манлихер» тоже имелся, и я из него стрелял. Хорошая винтовка, бьет точно…

План мой прост. Поместье окружает кирпичная ограда. Она высокая, с ходу не перескочить. Ворота из кованых прутьев с остриями — перелезть сложно. Солдаты зарядили винтовки и примкнули штыки. На мой взгляд — зря, но им виднее. Смотрю на луг. Немцы уже близко, рысят по дороге. Прикидываю число — с полсотни. Хреново. Моя инвалидная команда им на один зубок. Может, проедут? Дорога идет мимо имения, дальше — село. А там «яйко, млеко»…

— Не стрелять!

Не повезло. Рысивший впереди немец указывает на имение. По его команде отряд сворачивает и выстраивается фронтом к лазарету. Снимают винтовки… Заметили? Невольно приседаю. Над лугом будто ткань разорвали. Звенят, осыпаясь вниз, стекла. Оборачиваюсь. Стены поместья в щербинах от пуль. Легли высоко, и большая часть — в красный крест. Он большой и виден издалека. Сволочи! Стреляли, чтоб запугать.

— Приготовиться!

Приникаю к прицелу. Хорошо видны плечи и головы немцев. До них метров двести. На таком расстоянии я всегда попадал, правда, было это давно. Выравниваю мушку с краями прорези целика и навожу ее на грудь ближнего всадника.

— Пли!

Залп. А неплохо так! Троих с седел снесло. Затвор на себя и вперед.

— Огонь!

По сторонам трещат выстрелы. Всадники закрутились на лугу. Не нравится? Это вам не по лазарету стрелять! Затвор, вперед, приложиться — выстрел! Еще и еще… Пустая пачка падает в телегу. Хватаю снаряженную и сую в магазин. Затвор — вперед…

Командир немцев что-то кричит. Всадники разбираются в цепь и поднимают винтовки. Залп. Рядом охает и сползает на землю солдат. Быстрый взгляд. Пуля угодила в переносицу. Сволочи! Приникаю к прицелу и пытаюсь выловить командира. Тот не стоит на месте. Выстрел — мимо! Еще один — и второй промах.

Над головой свистят пули, я не обращаю внимания. Свою не услышишь. Второй раненый повалился на землю, следом третий. С седла попасть трудно, но если стрелков много… Да нас просто перебьют!

— Иван! — кричу Трофимову. — Бери гранаты — и под забор. Остальным лечь на землю!

Последний из раненых заползает под телегу. Винтовку тащит с собой — молодец. Хватаю сумку с гранатами и бегу к забору. Иван — к другой стороне ворот. Сообразил, по всему видно — воевал. Смотрит на меня. Прикладываю палец к губам. Кивает — понял.

Немцы перестают стрелять. Слышна отрывистая команда, за ней — топот. Достаю из сумки гранату, зажимаю рычаг и вырываю кольцо. Иван повторяет. Ждем. Топот приблизился и затих. Слышны злые голоса. Кентавры кайзера недовольны — во двор не войти. С моего места виден край пространства перед воротами. Немцы спешились и сгрудились. Лошадей отвели. Пора! Швыряю гранату через забор, следом — другую. Взрывы, крики, ржание лошадей… Вот вам еще! И эту! Взрывы гремят один за другим. Гранаты кончились. Бегу к телегам и хватаю винтовку. Затвор на себя — нет патронов. Бросаю и беру винтовку убитого солдата. Она с пристегнутым штыком. Отвожу затвор — есть патрон. Перед воротами — мельтешение людей. Стреляю в эту суету. Целиться некогда. Подбежавший Иван поддерживает. Пространство за воротами очищается. Через прутья видны трупы людей. Живых не видно. Отбились?

На лугу слышно «Р-ра!». Что это? Немцы так не кричат.

— Ваше благородие?

Оборачиваюсь — Кульчицкий. Раскрасневшееся лицо сияет.

— Казаки подошли, ваше благородие! Гонят немца.

С плеч будто мешок свалился. Оглядываю поле сражения. На мощеном дворе лежат трое солдат. По позам видно, что трупы. Из-под телеги вылезает живой. Иван помогает ему встать.

— Благодарю за службу, братцы! — говорю хрипло. — Кульчицкий — по чарке им. Накормить от пуза!

— Рады стараться, ваше благородие! — вытягиваются солдаты.

— Тела убрать, телеги растащить, ворота открыть!

Кульчицкий уводит солдат в лазарет. Отхожу в сторону и лезу в карман. Карлович презентовал мне коробку папирос. Ломая спички, закуриваю. Смотрю, как подбежавшие санитары уносят тела. Другие откатывают телеги и отрывают ворота. Бросаю папиросу и заряжаю винтовку. За забором кричит раненая лошадь. Этот крик колет сердце.

Выхожу на луг. Лошадь лежит за забором. Осколок гранаты перебил ей ногу. Она пытается встать и кричит. Прицеливаюсь. Черный глаз смотрит на меня с ужасом. Выстрел! Голова лошади падает на землю. Смотрю вперед. Казаки с пиками наперевес гонят уцелевших немцев. Одного настигли и тычут пикой в спину. Немец взмахивает руками и сползает с седла. Там разберутся без меня. Иду вдоль забора с винтовкой наизготовку — могли остаться живые. Одного нахожу. Ганс с окровавленной ногой лежит у забора. Стонет. Подхожу ближе. Он поднимает голову.

— Камрад… Хильфе[17]!

Кайзер тебе камрад! Высокий забор закрывает меня от взглядов со двора. Казакам не до меня. Винтовка у меня с пристегнутым штыком.

— Найн!..

Штык легко входит в тело. Я врач, и знаю, где у человека сердце. Немец дергается и замирает. Вытаскиваю штык и иду дальше. Других раненых нет — одни трупы. Среди них нахожу офицера. Лежит рядом с выроненным палашом. Мне этот ножик без интереса. Замечаю на поясе кобуру, наклоняюсь и отстегиваю клапан. Ого! Это я удачно подошел. Люгер, он же парабеллум. Расстегиваю пряжку и вытягиваю ремень. Снимаю кобуру и вешаю себе на пояс. Оглядываю луг. Казаков и немцев не видно. Кони, потерявшие всадников, бродят по лугу. Надеюсь, это немецкие. Смотрю на дорогу. По ней колонной идут наши войска. Конные упряжки тащат пушки. Замечаю автомобиль — здесь они редкость. Раскачиваясь на ямах, он обгоняет колонну. За ним рысят всадники — конвой. Начальство пожаловало? Пусть едет мимо!

Не свезло. Автомобиль сворачивает к имению, подъезжает ближе и останавливается. Кожаный верх сдвинут к багажнику, на заднем сиденье — офицер с длинными, «буденовскими» усами. Лицо худое и загорелое. На голове — фуражка, на плечах — погоны без просветов с заметным зигзагом. Генерал?

Выскочивший адъютант распахивает перед генералом дверь. Тот легко соскакивает на траву. На правом боку шашка. Кавалерист? Генерал смотрит на меня. Невольно вытягиваюсь.

— Что тут произошло?

— Немцы напали на лазарет. Я с ранеными организовал оборону. Стреляли, бросали бомбы. Потом казаки подоспели.

— Неплохо бросали! — генерал смотрит на трупы немцев. — С десяток положили.

— Еще там с пяток, — указываю на луг. — Тех подстрелили.

— Сколько вас было?

— Пятеро раненых и я. Трое погибли.

— Потери один к пяти. Лучше чем на фронте. До штыковой дошло? — он смотрит поверх моей головы. Ах, штык у меня в крови.

— Пырнул недобитого немца. Пытался стрелять.

— Орел! Имя?

— Зауряд-врач Довнар-Подляский.

— Врач?!

— Перед тем, как меня перевели в лазарет, служил вольноопределяющимся в Могилевском полку.

— Понятно, — кивает генерал и смотрит на адъютанта. — Вот что, Тимочкин. Остаешься здесь, перепиши имена отличившихся. Героев нужно наградить. Потом догонишь. Возьмешь коня — вон их сколько! — он указывает на луг. — А я поеду.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— Вернутся казаки, оставь здесь охранение. Вдруг немцы прорвутся!

Автомобиль уезжает, за ним устремляется конвой. Вместе с Тимочкиным идем к лазарету. Из ворот выбегает Леокадия.

— Валериан Витольдович! Николай Карлович ранен!

Сую винтовку ошарашенному адъютанту и бегу в лазарет. Нахожу Карловича в операционной. Сидит на табурете, лицо бледное. Мундир снят, рядом суетится дантист. Сквозь марлю повязки видна кровь.

— Халат и руки помыть!

Быстро облачаюсь и мою руки. Отодвигаю дантиста в сторону и разматываю бинт. Что имеем? Огнестрельное ранение плеча. Кровь выплывает из раны толчками. Не брызжет и цвет темный. Артерия не задета. А кость?

— Пошевелите пальцами!

Карлович подчиняется. Нормально. И по проекции раны заметно, что кость не пострадала.

Леокадия подает мне баночку с йодом. Мажу вокруг раны. Прикладываю марлевые салфетки и бинтую. Заправляю кончик под повязку и прикладываю к ней ладонь. Короткая вспышка. Карлович заметил и вопросительно смотрит на меня. Надо отвлечь.

— Как вас угораздило?

— К окну подошел, — морщится он. — Хотел посмотреть, что происходит. Вот и поймал пулю, старый дурак!

— Вы не старый и совсем не дурак! Вон сколько раненых спасли!

Улыбается бледными губами. Доброе слово и раненому приятно.

— Теперь вы главный хирург, — говорит тихо.

Осторожно поднимаю его с табурета. Леокадия подскакивает, кладет здоровую руку раненого себе на плечо. Вдвоем отводим Карловича в кабинет. Сестры застилают диван, взбивают подушку. Освобождаем доктора от одежды, кладем и укрываем одеялом.

— Идите! — говорит он. — Один полежу. Нечего тут сидеть — рана легкая.

Выходим.

— Принесите ему чаю! — говорю сестра. — Сахара побольше. Ему надо кровь восстановить.

Кивает и убегает. Идем коридором. Навстречу несется казак в плоской фуражке. Замечает нас и подскакивает.

— Ваше благородие! Тимку ранили, кровью истекает. Спасите, век буду бога молить!

Замечаю в коридоре санитаров с носилками. Подбегаю к ним. На носилках — казак без сознания. Лицо бледное, глаза закрыты. Щупаю пульс — частый, но с хорошим наполнением. Левый бок в крови. Поднимаю мундир — повязка пропитана кровью. На нее пошло нижнее белье. Индивидуальные перевязочные пакеты здесь есть, но пока не распространены.

— Раненого — в операционную!..

Спустя час выхожу в коридор. Навстречу бросается тот же казак. Глаза шальные.

— Будет жить! — киваю. — Я ему селезенку удалил.

— А як жа?..

— Без селезенки люди живут. Не волнуйся, казак! Сядет в седло Тимка, причем скоро. Не удалить не мог — селезенку пополам развалило. Как это произошло?

— Герман палашом ткнул. Я его срубил, а потом гляжу — Тимка за бок держится и с седла ползет. Успел подхватить… Перевязали, как могли — скорее сюда. Думал, не довезем. Брательник он мне. Так жить будет?

— Гарантирую. У меня еще никто не умирал.

— Благодарствую, ваше благородие! Примите, не побрезгуйте!

Сует мне что-то в руку. Часы, наручные. Большой, серебряный корпус, красивый кожаный ремешок. На циферблате надпись — Longines. Швейцарские. Ремешок затерт — носили. Наверняка трофей. Придираться не будем. Часов у меня нет — почему-то не оказалось в вещах Довнар-Подляского, которые привезли из роты. Возможно, не было, а, может, и приватизировали. Застегиваю ремешок на запястье. Вот и взятки брать стал.

— Спасибо, братец! Как зовут?

— Урядник Болдырев!

— Не беспокойся, Болдырев! Присмотрим за брательником.

— Мы тута на лугу встали, — говорит он. — Велели побыть у лазарета. Вдруг герман наскочит? Зовите, коли что.

Киваю. Болдырев уходит. Слова его напомнили об адъютанте. Иду искать. Нигде нет. Встречаю Кульчицкого.

— Штабс-капитана не видал? Того, что со мной пришел?

— Как же! — кивает он. — С вами хотел говорить, но вы были на операции. Так он меня расспросил. Я все обсказал.

— Что?

— Как бились геройски. Я из окна видел. Он имена в книжечку записал, взял коня и уехал.

Представляю, что Кульчицкий ему наговорил! Ладно. Иду в бальный зал и обхожу раненых. Все живы. Некоторых «подпитываю». Прооперированный казак спит, воевавшие со мной герои — тоже. Склоняюсь над Трофимовым. Духман, ядреный… Думаю, чаркой не обошлось. Кульчицкий жаден, но тут водки не пожалел. Правильно.

В коридоре меня перехватывает Леокадия.

— Валериан Витольдович, нужно поговорить!

И вот что ей? Нашла время для выяснения отношений! Лицо у Леокадии решительное, не отвертеться. Отходим в сторону.

— Я видела, как вы закололи раненого. Стояла у окна на втором этаже.

И эта — тоже. Делать им, что ли, нечего?

— Это был враг.

— Раненый. У него, возможно, были родители. Он не виноват, что его послали воевать!

И убивать раненых. В лазарет рвался не цветы нюхать. Плевать мне на его родителей и на всю родню скопом! Что ищите, то и обрящете.

— Мы не палачи!

А я, значит, палач. Говорили мне такое — в другом мире. Правозащитница нашлась! Откуда лезет это дерьмо? Права убийц их волнуют, а вот страдания жертв — нет. Нацист Брейвик, убивший 77 человек, большинство из которых дети, и осужденный на 23 года тюрьмы, борется за свои права. Его не устраивает одиночная камера из трех комнат — спальни, кабинета и спортзала. Кофе ему подают холодным, а еду разогревают в микроволновке. Нет, чтоб прямо с кухни. Условия «бесчеловечные». Каково об этом читать родителям убитых детей? Но правозащитникам это не интересно.

Вдыхаю и выдыхаю воздух. Ругаться нельзя.

— Вам приходилось видеть бешеных собак?

— Нет, — удивляется Леокадия.

— А мне пришлось. Милый песик, любимец семьи. Но его укусила бешеная лиса, прибежавшая из леса, и песик заболел. Он был не виноват, но я его застрелил. Жизнь людей дороже.

Поворачиваюсь и ухожу. Нужно найти Кульчицкого. Водка у него…

Глава 4

Голова побаливает, во рту будто сотня казаков переночевала. Казаки… Я вчера, кажется, куролесил. Вспоминаем…

Взяв у Кульчицкого штоф[18] водки, я отправился к казакам. Своих видеть не хотелось, а пить одному некомильфо. Казаки варили кашу. В лазарете еды не попросили, как узнал позже, чтобы не объедать раненых. Хорошие тут люди! Моему появлению казаки удивились, а Болдырев даже смутился, когда предложил выпить. Офицер с нижним чином? Здесь так не принято. Пришлось объяснить, что я зауряд-врач, а никакой там офицер. И вообще меня звать Валериан. Объяснение приняли благосклонно, чему в немалой степени способствовал штоф, на который казаки смотрели с интересом. Водку разлили по кружкам и употребили, затем поели каши из котелка. Для меня нашли ложку, с собой захватить я не догадался. Поев, казаки запели — что-то заунывное про Дон-батюшку. Мне песня не понравилась, и я предложил сменить репертуар. Казаки попросили показать, ну, и получили:

Под зарю вечернюю солнце к речке клонит,

Все, что было, не было, знали наперед.

Только пуля казака во степи догонит,

Только пуля казака с коня собьет…

— Любо! — закричали казаки, когда я смолк. — Еще знаешь?

Мне было не жалко, и я выдал еще песню от главного казака России по фамилии Розенбаум:

Под ольхой задремал

Есаул молоденький,

Приклонил голову

К доброму седлу.

Не буди казака,

Ваше благородие.

Он во сне видит дом,

Мамку да ветлу…

Песня так понравилась, что казаки начали хлопать, а потом и вовсе пустились в пляс. А я наяривал:

А на окне наличники,

Гуляй да пой станичники.

Черны глаза в окошке том.

Гуляй да пой, Казачий Дон [19].

— Здоров ты горло драть, Валериан! — сказал Болдырев, когда я смолк. — И воюешь хорошо. Вон сколько немцев покрошили. Мне ваш унтер баял.

Этот может. Баять.

— Не ждал от дохтура.

— Так я в окопах сидел! — объяснил ему. — До лазарета в вольноопределяющихся ходил.

— Фронтовик, значит, — заценил Болдырев. — За это стоит выпить. Жаль, водка кончилась.

— Не вопрос! — сказал я и сбегал за добавкой. Кульчицкий удивился, но штоф выдал. В нем оказался спирт — унтер перепутал емкости. Казаков это не смутило, даже как бы обрадовало. Веселье продолжилось, и я принял в нем деятельное участие. Мы разучили слова новых песен, потом вместе пели и плясали. Появилась фляжка с трофейным шнапсом, после спирта он пошел на ура. Под конец я стал объяснять Болдыреву, что меня здесь не уважают. Раненых от немцев спасал, а меня обозвали палачом. И за что? Подумаешь, заколол фашиста! Так он раненых шел убивать. Правозащитники хреновы! Либерасты поганые!

Кто такие либерасты, а также фашисты с правозащитниками Болдырев не знал, но мое негодование разделил.

— Не стоило, Валериан, руки марать, — сказал горячо. — Ты же дохтур. Сказал бы нам, а мы бы спроворили. Прирезали по-тихому. Мы немцев в плен не берем, как и они нас…

Дальнейшее помнилось смутно. Вот меня аккуратно ведут, при этом Болдырев объясняет:

— Ты, Валериан, не сумлевайся. Мы службу справно несем. Не все хлопцы пили. Часовые на постах, герман не подберется. За лазарет не бойся…

Судя по тишине, герман пока не подобрался. Вздохнув, я встал и быстро оделся. Взяв зеркало со стола (Кульчицкий расстарался) и глянул в мутное стекло. Ну, и рожа у тебя, Шарапов[20]! Удружил Господь! Или, может, Аллах? Худое, вытянутое лицо с хрящеватым носом. Тяжелый, вытянутый подбородок, глубоко посаженные, зеленые глаза под рыжими бровями. Рыжими, Карл! Такого же цвета волосы, да еще кудрявые. Леокадия ночью шептала, что у меня породистое лицо. Вот только породу не назвала. Донская лошадь или орловский рысак? Может, ирландский терьер? Ладно. Глаза видят, руки подчиняются — чего больше желать?

Достав безопасный «жилет» (здесь он есть), я поскреб подбородок. Обошелся без мыла — растительность на лице жидкая. Пацан. Сбегал к дощатому сооружению во дворе, умылся. Идти в народ после вчерашнего не хотелось, но пришлось. Я побрел. Встречные сестрички и санитары вежливо здоровались, но при этом смотрели с любопытством. Надеюсь, в лазарете я ничего не развалил.

Проходя мимо открытых ворот, я глянул на луг. На нем было пустынно. А где казаки?

— На рассвете ускакали, — пояснил отловленный санитар. — Им приказ вышел.

На рассвете? Я глянул на подаренные часы. Одиннадцатый час. Ничего себе поспал! Почему никто не разбудил? А кто раненых оперировал? Оказалось: никто. Их сегодня не привозили.

Кстати, раненые… Я направился в бальный зал. Проблем там не оказалось, но я на всякий случай раненых подпитал. В ответ слышал: «Спаси Бог!». Знают о моем даре, такое не укроешь. Последним подошел к раненому казаку.

— Как дела, Тимофей? Рана болит?

— Ноет трохи, — сказал он. — Благодарствуйте, дохтор! Жизню спасли.

— Работа у нас такая, — сказал я и положил руку на повязку. Короткое свечение.

— Брательник ко мне заходил, — сообщил Тимка. — Подарок тебе передал.

Еще один? Странно. Тимка оглянулся по сторонам и сунул руку под подушку. Достал что-то в тряпице и протянул мне. Я развернул. Пистолет! Небольшой, на затворной раме длинная надпись по-английски. Я различил: «Герсталь, Бельгия…» Браунинг?

— Ты ему вчера свою пистолю отдал, вот брательник и говорит: «Нельзя дохтуру без оружия. Вдруг герман наскочит?»

Отдал? Не припомню. К казакам я прибыл с кобурой на ремне, урядник заинтересовался. Я достал люгер и рассказал, какой это замечательный пистолет. Он все языком цокал. Но чтоб отдать… Сам забрал у пьяного. А чтоб доктор шуму не поднимал, браунингом отдарился. Ну, казак, ну, жучила! Но, с другой стороны, прав. Ему люгер нужнее — в бою может жизнь спасти. А я врач. Зачем мне здоровенная «пушка»?

Я сдвинул защелку и вытащил магазин. Пустой.

— Вот! — Тимка протянул тяжелый кисет.

Развязав стягивавший горловину шнурок, я обнаружил внутри извалянные в махорке патроны. Взял один. Калибр 7,62[21], карманный вариант.

— Благодарю, братец!

Рассовываю подарки по карманам и ухожу. Теперь можно и позавтракать. Завтрак здесь — это наш обед. С утра подают чай с выпечкой, к слову, вкусной. Завтрак в полдень. Раненых кормят хорошо, врачам тоже перепадает. На фронте с едой хуже.

Поел. Водки мне не предложили, сам просить я не стал. Не опохмеляюсь. После завтрака пошел навестить Карловича. Следовало сразу, но я оттягивал — не хотел нарываться на выговор. Все равно пришлось.

Доктор выглядел молодцом.

— Добрый день, Валериан Витольдович! — сказал мне, улыбнувшись. — Проведать зашли?

— Рану надо посмотреть, — буркнул я.

— Смотрите! — разрешил он.

Я размотал бинт. Отдирать не стал — зачем человека мучить, только приподнял край и исследовал кожу вокруг раны. Покраснения нет, припухлости тоже. Замечательно.

— Воспаления не чувствую, — согласился Карлович. — Температуры нет. Помогло ваше свечение. Как вы это делаете?

— Самому бы знать. Прикасаюсь и чувствую, как исходит тепло.

— Давно это у вас?

— После операции. Я тогда свою рану лечил. Догадался и стал к другим применять.

— Неисповедимы пути господни! — перекрестился Карлович. — Правильно поступаете. Раз есть дар, грех не использовать.

Он замолчал, разглядывая меня. Я сжался, ожидая разноса, и тот последовал.

— Вы способный хирург, Валериан Витольдович. Раненых любите, что для врача необходимо. Храбры — лазарет отстояли. За это вам люди благодарны. Но я все равно сделаю вам внушение.

За немца или вчерашний загул?

— Вы ходили по лазарету с пистолетом. Зачем вам оружие? Мы врачи, а не строевые офицеры. Сестры пугаются. Оставьте эти окопные привычки!

Всего-то? А я-то ждал! Хорошо, что браунинг в кармане.

— Нет у меня этого пистолета. Уряднику подарил.

— Правильно поступили! — обрадовался он. — Пусть казак воюет. Кстати, — в глазах его появилось смешинки. — Вы хорошо пели вчера. Даже я заслушался.

М-да. Чувствую, что краснею.

— Песни незнакомые. Нам вы таких не исполняли. Про казаков явно поэт сочинял. Не вы часом?

— Не я. Александр Розенбаум. Кстати, врач.

— Не слыхал. Немец?

— Еврей.

Карлович морщится. Сам он немец, фамилия у него Рихтер. Немцев в России хватает, жили на отжатых территориях. Офицеры и врачи, чиновники и торговцы… С началом войны отношение к ним изменилось — с другой стороны фронта тоже немцы. В моем мире это кончилось погромами и ненавистью к императрице — немке по происхождению. Здесь этого пока нет, но Карлович тревожится. Потому немец, сочинивший песни про казаков, был бы к месту. А тут еврей влез…

— Способный народ евреи, нос по ветру держат, — замечает доктор. — Казаки сейчас в моде — хорошо показали себя на фронтах. Нам споете?

— При удобном случае.

— Вам его предоставят. Из штаба дивизии телефонировали. Немцев отбили, на фронте тихо. Раненых не ожидается.

Он встал и подошел к открытому окну. Я присоединился. Некоторое время мы смотрели на пустой луг. Тот выглядел мирно. Трупы убрали вчера, оружие унесли. Только пятна от кострищ напоминали о ночевке казаков.

— Хорошо, когда так тихо! — сказал Карлович. — Не люблю войну.

Я — тоже. Но войне плевать на нашу нелюбовь…

На дороге со стороны линии фронта, показался автомобиль. Он мчал на большой скорости. Это с чего так гонят? И, главное, куда? От немцев удирают? Не угадал. Автомобиль свернул к лазарету и въехал во двор. Из него выскочил незнакомый генерал с профессорской бородкой и брюшком.

— Санитары, сюда!

— Идем! — сказал Карлович. — Похоже, раненого привезли …

* * *

Раненым оказался знакомый мне генерал — тот, что обозвал меня «орлом». Нечто подобное я предполагал — простого солдата в машине не повезут. Выглядел генерал скверно. Без сознания. Посеревшее лицо, хриплое дыхание, розовая пена в уголках губ. Повязка на груди вся в крови. Цвет — алый. Легкое пробито, это к гадалке не ходи, да еще артерия задета.

— Как это случилось? — спросил Карлович, когда мы закончили осмотр.

— Шрапнель, — буркнул генерал с брюшком и зло ударил себя кулаком по ладони. — Вышли на позиции посмотреть, а немцы углядели. Дали залп. Главное, никого более не задело, а вот Алексей Алексеевичу досталось. Спасете его, доктор?

— Сделаем все возможное, — сказал Карлович, и по его тону я понял, что доктор не надеется на благополучный исход. — Раненого — в операционную! Приготовьте все! Дать ему наркоз!

Санитары подхватили носилки и утащили раненого.

— Будете оперировать? — генерал уставился на надворного советника.

— Не я, а он! — Карлович указал на меня. — У меня рука пулей пробита.

— Этот юнец? — генерал уставился на меня. — Лучшего нет?

— Этот юнец и есть лучший! — рассердился Карлович. — Сложнейшие операции делает. И никто из пациентов не умер.

— Может, в Молодечно отвезти? — не успокоился генерал.

— Не довезете! — буркнул Карлович. — Извольте, ваше превосходительство, не мешать! Вы свое дело сделали.

По его тону можно было понять, что именно генерал с профессорской бородкой виновен в ранении. Тот это уловил и сдавленно выругался. Мы пошли надевать халаты и мыть руки.

— Я буду присутствовать, — объявил Карлович. — Может, буду полезен. Так нужно. Если генерал умрет, а это с большой долей вероятности случится, у вас будут неприятности. А мне терять нечего, я свое отслужил.

Золото у меня, а не начальник! В том мире меня не стали бы так прикрывать. Есть русская интеллигенция, есть! Она лечит и образовывает, пишет книги и совершает научные открытия. А вот те, кто мотается по площадям и кричит о нарушенных правах, к интеллигенции отношения не имеют. Они — пена из выгребных ям.

— Кто этот раненый? — не удержался я.

— Не узнали? Генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов, командующий Белорусским фронтом. Генерал, который его привез, Антон Иванович Деникин, командующий армией.

Да, уж свезло… Эта мысль мелькнула и исчезла. Мы перешли в операционную. У стола стояли Леокадия и дантист.

— Спит! — доложил последний.

— Останьтесь, Михаил Александрович! — попросил я. — Возможно, понадобитесь.

Дантист с удовольствием кивнул. Ему в радость. Мы с ним говорили, и Михаил сказал, что мечтал стать хирургом. Но отец заявил: «У человека одно тело и 32 зуба. Нет, Мойша! Только в дантисты!»

Леокадия срезала бинт. Из открывшейся раны брызнула кровь. Артерия повреждена. Я сунул палец в рану и пережал ее.

— Николай Карлович, смените меня!

Он кивнул и подошел ближе. Мы поменялись местами. Теперь он зажимал поврежденную артерию. Я взял скальпель. Разрез… Леокадия и поспешивший на помощь дантист пережимали сосуды и растягивали рану крючками. Ребра… Вот она, голубушка!

— Здесь! — указал я Леокадии. Она ловко щелкнула зажимом. — Николай Карлович, отпускайте!

Он убрал палец и сделал шаг в сторону. Я осушил рану тампоном и склонился. Что у нас? Пуля задела артерию, но не разорвала. Уже легче. Перебитую я бы не заштопал — нужен стент. Здесь о них не знают.

— Перевяжете ее? — спросил Карлович.

— Нет, — покачал я головой. — Слишком крупная. Нарушится кровоток в легком. Зашью.

Карлович осуждающе покачал головой, но от слов удержался. Вот и славно — не нужно мешать. Работа знакома, шовный материал имеется. Хороший, кстати, французский — привезли вместе с инструментами.

Медленно, миллиметр за миллиметром, пришиваю надорванный край артерии к прежнему месту — аккуратно и частыми стежками. Спешить здесь нельзя. Последний узелок…

— Леокадия Григорьевна, отпускайте!

Артерия наполнилась кровью, из проколов брызнули тонкие струйки.

— Не получилось! — выдохнул Карлович.

— Сейчас прекратится, — успокоил я.

Струйки опали. Я осушил рану тампоном, зашил легкое и рану. Теперь дренаж для стока попавшей в плевру крови. Троакар у нас есть… Приложить руку к ране — все равно знают. Свечение и забинтовать. Готово!

Мы вышли в предоперационную и закурили. Дантист остался у раненого. Он не курит.

— Блестяще! — сказал Карлович, выпустив клуб дыма. — Никогда подобного не видел. Сосуды мы обычно перевязываем. Где научились шить?

— В Германии.

— Вам доверяли такие операции?!

— На трупах тренировался.

Не говорить же им про кавказские войны? Как в госпиталь привозили захлебывающихся кровью солдат? И мы оперировали их, забывая о сне и еде?

— Пойдем! — Карлович бросил окурок в пепельницу.

Мы вернулись в операционную.

— Пульс слабый, но ровный, — доложил дантист. — Наполнение слабое. Дыхание частое.

Молодец, Миша! Будет из него хирург! Я вгляделся в лицо раненого. Кожа бледная, но не серая. Розовых пузырей в уголках рта нет. Похоже, получилось. Веки генерала затрепетали, и он открыл глаза.

— Где я? — спросил чуть слышно.

— В лазарете, — поспешил Карлович. — Вам сделали операцию. Прошла успешно.

— Спасибо, доктор.

— Благодарить нужно его! — Карлович указал на меня. — Он оперировал.

Уголки губ генерала тронула улыбка. Узнал.

— Зауряд-врач… — лицо его построжело. — Деникин здесь?

— Да, ваше превосходительство.

— Позовите.

— Вам нельзя… — начал Карлович, но генерал повысил голос: — Зовите!

Дантист сбегал за Деникиным. Тот вошел в операционную и склонился над раненым.

— Принимай фронт, Антон Иванович, — прошептал раненый. — Я надолго…

Он закрыл глаза и умолк.

— Камфору! — закричал Карлович. — Морфий!..

* * *

Алексеев вошел в кабинет и поклонился.

— Здравия желаю, ваше императорское величество!

— Здравствуйте, Михаил Васильевич! — кивнула Мария. — Присаживайтесь! — она указала на кресло. — Давайте без чинов — мы одни.

— Слушаюсь, государыня! — сказал Алексеев и прошел к креслу. Подождал, пока сядет императрица, и устроился напротив. Раскрыл принесенную с собой папку.

— Наступление немцев отбито. Ожесточенная бомбардировка наших позиций, предпринятая противником, и последующие атаки не принесли ему успеха. Фронт устоял. Правда, под Молодечно на ограниченном участке передовым частям противника удалось захватить наши траншеи и ввести в прорыв кавалерию. Командующий фронтом, генерал Брусилов среагировал оперативно и ввел в бой резервы. Стремительным ударом они опрокинули прорвавшего врага и заставили его отступить. Положение восстановлено.

— Наши потери?

— До двадцати тысяч ранеными и убитыми.

Мария сморщилась.

— Противник потерял втрое больше, — поспешил Алексеев.

— Мне доложили: Брусилов ранен.

— Это так, государыня!

— Как это произошло? Почему командующий фронтом оказался на передовой линии?

— Алексей Алексеевич прибыл посмотреть на результат операции. К траншеям не подходил, наблюдал за позициями издалека. Но противник заметил движение и обстрелял шрапнелью. Пуля угодила командующему в грудь. Случайность.

— Из-за которой мы потеряли одного из лучших командующих. Кто вместо него?

— Генерал-лейтенант Деникин. Так пожелал сам Алексей Алексеевич. Я утвердил Антона Ивановича временно исполняющим обязанности.

Мария кивнула и замолчала. Алексеев сжался. Сейчас последуют неприятные вопросы. Почему прозевали наступление врага? Отчего своевременно не подкрепили оборону и дело дошло до резервов? Вопросы неприятные. Внятного ответа не имеется. Государыня может решить, что главнокомандующий не справляется. Она не любит потерь, а тут еще Брусилова подстрелили. Императрицу следовало отвлечь. Алексеев был опытным царедворцем и знал, что нужно сказать, поэтому заранее подготовился. Он кашлянул, привлекая внимание государыни.

— Мне доложили, что Брусилов вернется в строй.

— После ранения в грудь? — засомневалась императрица.

— Там интересная история, — поспешил Алексеев. Императрица заинтересовалась, железо нужно ковать, пока горячо. — Неподалеку от места ранения Брусилова располагался дивизионный лазарет. Антон Иванович Деникин, который сопровождал командующего, мигом сообразил. Раненого перевязали, погрузили в автомобиль и на большой скорости доставили в лазарет. А там оказалось, что главный хирург, он же начальник лазарета, ранен руку и оперировать не может.

— Это ж где доктора ранили? — удивилась Мария.

— Накануне эскадрон немецких драгун, прорвав фронт, вышел к лазарету. Тот был обозначен красным крестом. Это не смутило супостатов, и они атаковали лазарет.

— Варвары! — сжала кулаки Мария.

— Могла повториться история с Новоселками. Но у немцев не получилось. Молодой зауряд-врач своевременно заметил врага, собрал раненых и организовал оборону. Под его руководством солдаты стали стрелять и бросать бомбы. Убили два десятка драгун, оставшиеся отступили. Это притом, что наших солдат было всего пятеро. Чем бы кончилось, неизвестно, но тут подоспели казаки и завершили разгром супостата. В этом бою и ранило начальника госпиталя — неосторожно подошел к окну.

— Кто оперировал Брусилова?

— Тот же зауряд-врач, других хирургов в лазарете не оказалось. Начальник лазарета, не обращая внимания на ранение, помогал ему советами. Операция завершилось успешно. Мне доложили, что Алексей Алексеевич поправится.

— Дай Бог! — перекрестилась императрица. Командующий последовал ее примеру.

— Как зовут врачей?

Алексеев заглянул в бумаги.

— Начальник госпиталя, надворный советник Николай Карлович Рихтер и зауряд-врач Валериан Витольдович Довнар-Подляский.

— Немец и поляк спасли русского генерала, — сказала Мария. — Любопытная история.

— Довнар-Подляский не поляк, — поспешил Алексеев. — Из белорусской окатоличенной шляхты. По вероисповеданию католик, но русский по духу. Учился в Германии, но завершить образование не успел. С началом войны, избегая ареста и интернирования, сбежал в Швейцарию. Оттуда перебрался в Россию. Поскольку документов об учебе в германском университете из-за бегства не получил, поступил вольноопределяющимся в Могилевский полк. Воевал. В окопах тяжело заболел и угодил в лазарет. Там выяснилось, что он недоучившийся врач. Начальник госпиталя проэкзаменовал его и вынес суждение о достаточности знаний у вольноопределяющегося. Подал рапорт и добился назначения Довнар-Подляского зауряд-военным врачом в свой лазарет. Не прогадал. У юноши оказался дар хирурга. Операцию, которую он провел Брусилову, по мнению специалистов можно назвать блестящей.

— Повезло Алексей Алексеевичу, — кивнула Мария. — Вы позаботились о наградах?

— Непременно. На Довнар-Подляского подготовлено представление в Георгиевскую Думу[22] корпуса. Учитывая значимость его подвига, отказ маловероятен. Рихтер, как полагаю, достоин Владимира[23] четвертой степени — как за свой подвиг, так и по совокупности заслуг. Его лазарет один из лучших на фронте.

— Согласна! — кивнула Мария. — Зауряд-врачу тоже Владимира.

— Вместо Георгия?

— Вместе.

— Два ордена сразу? За один подвиг?

— Отбил немцев, чем спас раненых и врачей — раз. Провел успешную операцию Брусилову — два.

— За Брусилова мы награждаем Рихтера.

— Но оперировал зауряд-врач. Вы считаете, что жизнь командующего фронтом не стоит двух орденов?

— Простите, государыня! — смутился Алексеев. — Не сообразил. Подумал: юнец. Для него и один орден за счастье. Да еще Георгий! А тут сразу два. Могут не понять. В армии много офицеров без наград.

— Пусть лучше воюют!

Алексеев насупился.

— Не сердитесь, Михаил Васильевич! — поспешила императрица. — Понимаю ваши резоны и заботу о подчиненных. Смотрите шире. В армии много католиков-офицеров?

— Мало, — ответил Алексеев. — Из иноверцев больше лютеране.

— То есть немцы. Большинство из них храбро воюет, и мы награждаем их, иногда в ущерб русским. Так нужно. Перед лицом грозного врага России должна выглядеть единой. Этот шляхтич мог остаться в Швейцарии или другой стране, но он вернулся в Россию и записался в полк. Одно это достойно награды. А он, вдобавок, воюет и оперирует. Хороший пример для подражания и укол нашим врагам. Они твердят, что Россия — колосс на глиняных ногах, вот-вот рухнет. Мол, единства в стране нет, нас раздирают противоречия. Этот пример опровергает подобные суждения. Я позабочусь, чтоб об этом случае написали в газетах. Пусть прочтут.

Мария усмехнулась.

— Вы великая императрица! — воскликнул Алексеев. — Извините старика за непонимание.

— Не нужно лести! — покачала головой Мария. — Продолжайте доклад.

В следующий час она внимательно слушала Алексеева. Задавала вопросы и уточняла факты. Когда генерал умолк, она встала и прошлась по кабинету. Вскочившему было Алексееву, указала на кресло.

— У меня есть сведения из других источников, — сказала, остановившись перед генералом, — и они совпадают с вашими. Немцы выдохлись. Их страна голодает. Они не рассчитывали на длительную войну и не позаботились о припасах. Хотели разбить нас одним ударом, — императрица улыбнулась. — Не учли в своем чванстве, что Россию еще никто не побеждал. Несмотря на военное положение, в Германии ширятся бунты. Недовольство проникло в армию, она теряет желание воевать. Провал последнего наступления это подтверждает. Нажим на наш фронт в отличие от прошлого года выглядел вяло. Я права? — Мария посмотрела на командующего.

— Точно так! — подтвердил Алексеев.

— Думаю, они начнут зондировать почву насчет мира, для чего используют союзников. Английский посол уже обратился с просьбой об аудиенции.

Императрица вновь улыбнулась.

— Мы пойдем на мир? — подобрался Алексеев.

— Ни за что! — сверкнула глазами Мария — Во-первых, у немцев выигрышная позиция — они на нашей земле. Германия заявит о победе и станет требовать территорий и репараций. Согласимся — получим революцию. Общество не простит нам проигранной войны. Во-вторых, Германии нужно преподать должный урок. Вбить в голову, что нас трогать нельзя. К тому же, в отличие от Германии, Россия не истощена. Промышленность перестроилась под нужды войны. Вооружение и боеприпасы поступают на фронт в нужном количестве. Это так? — она обратилась генералу.

— Да, — кивнул тот. — Но запас бы не помешал.

— Будет, — кивнула императрица. — Тогда и начнем наступление.

— Это поручение? — Алексеев встал.

— Да, Михаил Васильевич, готовьте операцию. Через месяц жду вас с набросками плана. Обсудим их в узком кругу, затем вынесем на совещание с командующими фронтами.

— Слушаюсь! — щелкнул каблуками генерал.

— Я вас больше не задерживаю.

Алексеев кивнул и пошел к двери.

— Михаил Васильевич!

Генерал остановился и обернулся.

— Как ваше здоровье? Неважно выглядите. Может, возьмете отпуск?

— Никак нельзя, ваше императорское величество! — покрылся пятнами генерал. — Оставить пост в такой момент? А выгляжу… Спал мало. Сами понимаете.

— Хорошо, — кивнула императрица. — Но советую подумать. Вы нужны мне. Не хочу терять главнокомандующего накануне наступления. До свидания, Михаил Васильевич!

Из кабинета Алексеев вышел на ватных ногах. «Знает? — толкалась в висках мысль. — Но откуда? Кто-то проболтался?» Он перебрал в памяти всех причастных к тайне. Времени это не заняло — их было мало. Личный врач, медицинская сестра, адъютант… Все умеют держать язык за зубами. Только они знают о его болезни, к сожалению, неизлечимой. Через год-два она сведет Алексеева в могилу. Возможно, раньше. Поэтому уйти с поста по состоянию здоровья невозможно. Он останется в памяти потомков, как командующий, проигравший войну. И это сейчас, когда готовится наступление, которое завершится разгромом врага! В том, что это произойдет, Алексеев не сомневался. Императрица сказала правду: русская армия сейчас другая. Вон как скоро справились с наступлением врага! Год назад немцы добились бы успеха.

Боль внизу живота напомнила о себе. Алексеев скривился и, не обращая внимания на встречных, заспешил к выходу из Кремлевского дворца. У крыльца ждет автомобиль, который доставит его на вокзал к личному поезду. А там, в вагоне, ждет медицинская сестра с катетером наготове…

Глава 5

Деникин не поверил нам и прислал в помощь врача. И кого? Я обомлел, когда к лазарету подъехал автомобиль и вышедший из него мужчина представился:

— Бурденко, Николай Нилович, хирург-консультант Белорусского фронта.

Сам Бурденко! Человек-легенда из моего мира. Гениальный хирург, которого в 1930-х приглашали за границу проводить показательные операции. Создатель школы нейрохирургии в СССР и главный хирург Красной Армии. Под его руководством была создана эффективная система помощи раненым. В Великую Отечественную войну 70 процентов их возвращались в строй. И это без антибиотиков и других привычных нам лекарств! Советские врачи оперировали в походных условиях, в неприспособленных для этого помещениях, при свете керосиновых лам и добивались при этом отличных результатов в отличие от немцев. У них методы были еще те. Они даже прижигали раны, как в Средние века! Если наши врачи старались спасти раненую конечность даже при гангрене, немцы ампутировали их, не задумываясь.

Бурденко заметил мое смятение и с любопытством посмотрел сквозь очки.

— Слышали обо мне?

— А кто не слышал? — пришел на помощь Карлович. — Здравствуйте, Николай Нилович! Чаю? Или пообедаете?

— Сначала осмотрю командующего, — отказался Бурденко.

У Брусилова он пробыл около часа. Сам снял повязку и исследовал рану. Выслушал и выстукал генерала, заставив того морщиться. Затем забинтовал и сделал нам знак выйти.

— Удивительно! — сказал в коридоре. — Пациент слаб, что неизбежно после такого ранения и потери крови, но пребывает в сознании, да и выглядит на удивление хорошо. Говорите, после ранения прошло два дня? Не могу поверить! Рана почти затянулась.

— Это Валериан Витольдович, — указал на меня Карлович. — Чудеса творит.

— Любопытно, — заинтересовался Бурденко. — А, ну-ка, молодой человек!..

Пришлось рассказать все — об операции и свечении. Последнее Бурденко не заинтересовало, похоже, счел фокусом. А вот об операции расспросил подробно. Пришлось даже показать. Я взял резиновую трубку для дренажа (здесь их называют «гуттаперчевыми»), надрезал и заштопал под надзором гостя.

— А если сосуд полностью разорван? — поинтересовался Бурденко. — Взялись бы шить?

— Стент нужен.

— Что такое «стент»?

— Трубка… — я едва не сказал «из пластика». — Из золота или платины. Подходящего диаметра, тонкая и перфорированная по всей протяженности. Лучше из сетки. Ткань сосуда прорастет сквозь отверстия и закроет стент изнутри. Это убережет пациента от тромбов.

Демонстрируя, я взял иглу для переливания лекарств и надел на нее с обеих сторон резиновую трубку.

— Почему золото и платина? — поинтересовался Бурденко.

— Химически инертные металлы, которые не отторгаются организмом.

— Любопытно, — сказал Николай Нилович. — Где учились?

— Мюнхенский университет в Германии.

— У Бауэра?

— У него.

Сказав это, я сжался. Сейчас спросит что-нибудь про этого Бауэра, а я — ни уха, ни рыла. Но Бурденко не спросил.

— Читал его статьи в медицинских журналах, — сказал. — Мясник, но хирург хороший. Не знал, что в Германии делают такие операции. Не удивительно, что у них процент вернувшихся в строй раненых больше нашего.

— А сколько у нас?

— Чуть более сорока процентов, — вздохнул он.

— Откуда данные по Германии?

— Мы получаем их медицинские журналы. Из Франции, — пояснил он в ответ на мой удивленный взгляд. — Она с немцами не воюет. Вот что, Валериан Витольдович! Вам нужно выступить на конференции военных врачей. Она состоится через месяц. Готовьте доклад.

— Я зауряд-врач.

— Вы талантливый хирург. Не возражайте! Моих знаний достаточно, чтобы это понять. Ваш опыт заслуживает распространения. Расскажете об операции на сосудах, этих ваших стентах. Продемонстрируете методику на мертвых телах, а коли случится — на раненых. Не да Бог, конечно! — он перекрестился. — Кстати. Ранения головы приходилось оперировать?

Ну, да, операции на мозге — конек Бурденко.

— Не довелось, Николай Нилович!

— А если б пришлось? Как бы действовали?

— Для начала открыл бы доступ к ране, для чего расширил отверстие в черепе. Удалил бы осколки костей и сгустки крови, после чего зашил кожу и отправил раненого в тыловой госпиталь для лечения хирургами с большим опытом.

— А извлечь пулю или осколок?

— Для того, что определить их месторасположение, нужен рентген. В лазарете его нет. Мозг — крепкий орган. Если раненый не погиб сразу, то пуля или осколок не задели жизненно важных центров. Не обязательно доставать. Со временем пуля или осколок закапсулируются, раненый поправится. Лезть в мозг наудачу — это риск повреждения крупных сосудов. Их в мозгу много, особенно в области синусов. А дренаж не поставишь — кругом череп. Кровоизлияние приведет к смерти больного, в лучшем случае — к инвалидности.

— Хорошо учат немцы! — воскликнул Бурденко. — Не хотите работать у меня? Мне б такой помощник пригодился.

Я уловил недовольный взгляд надворного советника. Не стоит, Николай Карлович! Нельзя мне к Бурденко. Он вращается в высоких кругах, там могут заинтересоваться студентом и запросить его данные по своим каналам. И спалился котик!

— Благодарю, Николай Нилович! Для меня честь работать с вами, но вынужден отказаться. Рано мне. Следует усовершенствовать практику. Дивизионный лазарет для этого — самое место.

— Понимаю! — кивнул Бурденко. — Более того, одобряю. Что ж, Валериан Витольдович, набирайтесь опыта. Но на конференцию обязательно приезжайте! Предварительно пришлите доклад. Договорились?

Я кивнул.

— Вы что-то говорили об обеде? — повернулся гость к Карловичу.

— Прошу! — заспешил тот…

После обеда Бурденко осмотрел других раненых. Карлович не преминул показать моих абдоминальных. Они оставались в лазарете, набираясь сил перед эвакуацией.

— Раны заживают хорошо, свищей нет, — хвастался надворный советник. — Насколько знаю, такое только у нас. Мы медицинские журналы тоже читаем, — не преминул подпустить он шпильку. Видимо, не простил гостю попытку сманить хирурга.

— Я рад за вас, господа! — ответил Бурденко. — Доложу о ваших успехах. А теперь откланяюсь. Я тут не нужен. Операция проведена замечательно, командующий поправляется, необходимую помощь получает. А меня раненые ждут. После германского наступления их много.

Вот так! Спокойно и интеллигентно поставил Карловича на место. Тот даже засопел. Мы проводили гостя.

— Подумаешь, величина! — буркнул Карлович, когда автомобиль скрылся за селом. — Вы не хуже оперируете.

В ответ я только вздохнул. Что ему сказать? Хирург я неплохой, но по сравнению с Бурденко и другими выдающимися врачами этого времени рядом не стоял. Это они в тяжелейших условиях, своей подвижнической работой закладывали нормы военно-полевой хирургии. Я пришел на готовое. Изучил их достижения в военно-медицинской академии и применил на практике. Ничего нового не открыл и вряд ли открою. Потенциал не тот.

Визит Бурденко без последствий не остался. Сначала из Минска прибыла полусотня казаков, которая взяла лазарет под охрану. Из штаба фронта зачастили курьеры, которые везли Брусилову пакеты. Генерал, почувствовав себя лучше, захотел быть в курсе событий. Это не понравилось Карловичу, он потребовал прекратить. Произошел непростой разговор, но стороны договорились. Брусилов выторговал право работать по два часа в день. Карлович поворчал, но смирился.

Я в этих разборках не участвовал. Навещал раненого, контролировал ход его выздоровления — и только. Даже свечением не подпитывал. Рана заживала нормально, чего лезть? К тому же пребывание Брусилова в лазарете несло плюшки. Нас стали лучше снабжать. Санитарам и врачам заменили обмундирование, прислали новые халаты и много бинтов — их перестали стирать. Кульчицкий, радостно улыбаясь, загружал в кладовку продукты. Медикаментов, в том числе дефицитных, хватало. Жить стало веселее.

Апофеозом этого праздника стало прибытие репортеров. Их прислали написать об эпическом подвиге зауряд-врача, отстоявшего лазарет от супостата. А еще он спас командующего фронтом. Герой, мать его! Я пытался уклониться, но Карлович не позволил. Надворный советник светился от удовольствия. О лазарете пропечатают в газетах — что может быть лучше? Глядишь, начальство оценит — последует повышение или орден. Военные тщеславны, и врачи не исключение.

Карлович поведал репортерам о великих событиях, я больше отмалчивался. Это понравилось репортерам. Герой должен быть скромным. Потом нас фотографировали. Мне вручили винтовку с примкнутым штыком и попросили принять героический вид. Я сделал зверскую рожу. Попросили помягше. Мучили долго. Затем репортеры захотели снять нас с Брусиловым. Генерал, к моему удивлению, согласился. Тщеславие… Его одели в мундир, вынесли во двор и усадили на табурет. Меня, Карловича, Леокадию и дантиста разместили по сторонам. Это я потребовал снять всю операционную команду, фотографы планировали только нас с Карловичем. В заключение у входа в лазарет выстроили персонал лазарета для общей фотографии с командующим фронтом. Народ позировал с удовольствием — фотография здесь событие. Это не мой мир, где даже у школьников камеры в смартфонах. Карлович договорился об отпечатках и дал денег. Фотографии прислали. Целый день санитары и сестры милосердия носились с ними, показывая друг другу и тыча пальцами в едва узнаваемые из-за масштаба лица. Не избежали этого поветрия и врачи. А когда пришли газеты со статьями… Хорошо, что Карлович догадался заказать их много. Досталось каждому. Персонал сел писать письма домой. В конверты вкладывались вырезки или газеты целиком с фотографиями фигурантов. Я в этом не участвовал. Кому писать, неизвестно, а фотографии… На кой они мне?

Все когда-нибудь кончается, завершился и этот дурдом. Потекли серые будни. Я оперировал — несмотря на затишье, раненых привозили, лечил больных — их тоже хватало, регулярно навещал выздоравливавшего генерала. У меня с ним установились доверительные отношения, каковые нередко случаются между пациентом и врачом. Как-то, придя с визитом, я застал Брусилова за странным занятием. Он рассматривал фотографии, которые покрывали одеяло. Вскрытый конверт валялся рядом. Бросив взгляд, я различил на фото большой агрегат гусеницами по бокам. Они огибали весь корпус целиком. Рядом стоял человек в незнакомой форме. На фоне громадной машины он выглядел крохотным. Танк? Их уже изобрели? Та-ак, похоже на английский Mk.

— Нравится? — спросил Брусилов, заметив мой интерес.

— Убожище!

— Не скажите! — улыбнулся генерал. — Это самоходная бронированная машина для преодоления укрепленных позиций противника. Вооружена пулеметами и пушкой, которые установлены спереди и в боковых спонсонах. Сухопутный дредноут.

— С какой скоростью он едет?

— Четыре версты в час.

В этом мире Россия перешла на метрическую систему после русско-японской войны. Но привычка к старым осталась, особенно, у немолодых людей.

— Пешеход движется быстрее.

— Зато машина преодолеет окопы и траншеи.

— Если доползет.

— С чего такой скептицизм? — удивился генерал.

— Машина большая и тяжелая. Высокая нагрузка на подвеску делает ее ненадежной. Наверняка, очень ломучая. К тому же высокий силуэт, немаленькие размеры, а также низкая скорость делают ее легкой мишенью для артиллерии. Противник успеет развернуть пушки и расстрелять машины издалека. Чье это изобретение? Французское?

— Английское.

— Предлагают купить?

— Вы догадливы.

— Наверняка уже предложили немцам. Но те испытали и ответили, что им такое счастье не нужно. Решили сбыть нам. Много просят?

— Тридцать тысяч фунтов за одну, — вздохнул Брусилов.

— Пусть оставят себе на надгробные памятники.

— Я тоже не люблю англичан, — признался Брусилов. — Заверяют в дружбе, но помогают немцам. Однако идея хороша. Без этих машин прорвать хорошо укрепленную оборону противника затруднительно.

Значит, собираются наступать…

— Есть же бронеавтомобили.

— Они не смогут преодолеть траншеи и окопы.

— На колесах — да. Но если заменить их гусеницами…

— Чем?!

— Вот эти стальные ленты называются «гусеницы», — показал я на фотографии. — Здесь они движутся вокруг боковых частей корпуса. Это сложно и нерационально.

— Можете показать проще? — улыбнулся генерал.

— Нужны карандаш и бумага.

Получив требуемое, я сел за стол и изобразил танк, взяв за основу советский Т-26 из моего времени, в девичестве «Виккерс». Рисовать я умею. Изобразив танк в разных проекциях, передал листок Брусилову.

— Смотрите! Это ведущее колесо, а это ленивец. Внизу опорные, сверху — поддерживающие катки. Привод спереди. Ничего сложного.

— Вы разбираетесь в механике, — удивился генерал. — Не ожидал от врача.

— Многие врачи — хорошие механики. Инструменты, которые мы используем в работе, придуманы ими. К тому же мне интересно. Читал журналы и специальную литературу.

— Понятно, — кивнул он. — Но я сомневаюсь, что у наших инженеров получится. По крайне мере, быстро.

— Можно поступить проще. В Северо-Американских Соединенных Штатах производят тракторы на гусеничном ходу. Я читал о них. Можно купить патент или заказать готовые ходовые. Только попросить их удлинить, у американцев они короткие. Трактору не нужно преодолевать траншеи.

Если правильно помню, так поступили французы в Первую Мировую войну. И танки у них вышли лучше, чем у англичан. Откуда знаю? Сказал же: читал.

— Любопытно, — задумался Брусилов. — Вы можете изложить свои соображения на бумаге?

— Кто станет слушать зауряд-врача?

— Зато послушают командующего фронтом, — хмыкнул Брусилов. — Прошу вас, Валериан Витольдович!

Как тут откажешь? Я сел за записку. Нарисовал и написал все, что помнил танках того времени. Изложил тактику их применения. Подчеркнул, что не стоит бросать их в бой без прикрытия артиллерии и пехоты, как было в моем мире. Остапа понесло: на меня нахлынуло, я писал и писал. Хорошо, что Брусилов в благодарность за исцеление подарил мне авторучку с золотым пером. С обычной я бы замудохался. Записка вышла на редкость большой — даже не ожидал. Через несколько дней я отнес ее Брусилову. Читая, тот хмыкал.

— Любопытно, — сказал, положив листки. — Штурмовые группы со стальными нагрудниками, взрывчаткой и короткоствольным оружием. Предлагаете вооружить солдат револьверами?

— Можно охотничьи ружья с обрезанными стволами.

— Охотничьи?

— С винтовкой в траншее не повернуться. А картечь с близкого расстояния — метла смерти.

— Как вы сказали? «Метла смерти»?

— Можно траншейная.

— Постараюсь запомнить. Над этим стоит подумать. Но создать в тылу копию обороны противника и учить солдат ее брать… Странное предложение.

— Так делал Суворов перед штурмом Измаила.

— Хм! А, ведь, правда. Удивительно слышать это от зауряд-врача. Да все остальное, включая тактику прорыва укрепленной обороны врага, развития наступления создание внутреннего и внешнего кольца окружения противника… Не хотите работать в моем штабе?

Вот этого только не хватало нашему славному гвардейскому экипажу младшего лейтенанта Малешкина![24]

— Я врач, а не строевой офицер, Алексей Алексеевич. Академии Генерального штаба не кончал.

— Я обменял бы трех ее выпускников на одного вас. Но вы правы. В штабе вам придется нелегко. Не поймут. Ладно. Не возражаете, если я умолчу об авторе этих соображений?

— Нисколько.

Тем более что придумал не я…

— Приятно слышать. Мы все служим России и престолу. Наградой вас не обойдут, позабочусь.

Через два дня Брусилова увезли. Его состояние не вызывало опасений, и командующий решил перебраться ближе к штабу. Вместе с ним ускакали и казаки. Взбудораженный пребыванием высокого пациента лазарет вернулся к обычной жизни. Я лечил раненых и писал доклад для конференции. Мы обсуждали его с Карловичем за совместными чаепитиями. После моего отказа от предложения Бурденко начальник лазарета проникся ко мне особым расположением. Это он еще о Брусилове не знал! Мы беседовали о жизни, обсуждали статьи в газетах и медицинских журналах. Лазарет их получал, здесь Карлович не соврал. Эти вечерние чаепития не могли заменить мне дом, но чем-то похожим от них веяло. С врачами и фельдшерами у меня установились добрые отношения, как и с сестрами милосердия. Я держался с ними, как равный, это оценили. Коллеги происходили из мещан, а тут шляхтич древнего рода. Ну и что? Никогда не понимал понтов — как здесь, так и в моем мире. Родился ты в знатной семье или много наворовал, то есть «добился успеха», с чего гнуть пальцы? Почему западный миллионер ходит в простом костюме, ездит на подержанной машине, а нашему западло? Для него нет жизни без Бриони и Феррари. Может, от того, что больше похвастаться нечем?

С Леокадией я держался отстраненно, ее это задевало. Как-то она отловила меня в парке во время перекура. Подошла и села рядом на лавочку.

— Нам нужно объясниться, — заявила бесцеремонно.

Я только вздохнул: бежать некуда.

— Вы почему-то сторонитесь меня.

Я пожал плечами.

— Хочу знать, почему?

Вроде неглупая женщина, а задает детские вопросы.

— У нас разные взгляды на жизнь, Леокадия Григорьевна.

— Вы о том нашем разговоре? Считаете, я не права?

— Считаю.

— Но это не так! Медики должны бороться за жизнь. А вы отняли ее! Добро бы в бою. Но убить раненого солдата!

Вот упертая!

— Вы читаете газеты, Леокадия Григорьевна?

— Да, — удивилась она.

— Обращали внимание на отчеты правительственной комиссии по расследованию злодеяний германских войск?

Есть здесь такая…

— Причем здесь это?

Не читала…

— Притом. Немцы убивают наших раненых и врачей, сестер милосердия и санитаров. Они устроили лагеря смерти для наших военнопленных. Морят их голодом, запрягают в повозки и заставляют таскать. Непокорных бьют палками и кнутами. За малейшее неповиновение — расстрел. Пленных вешают и обливают водой на морозе[25]. Мы для них скот, даже хуже. О скоте хотя бы заботятся, его кормят и держат в тепле.

— Мы не должны быть такими, как они!

Слышали. В Великую Отечественную войну мы вели себя с немцами гуманно. Лечили и кормили их военнопленных. Паек у тех был не хуже, чем у советских граждан. В оккупированной Германии наши солдаты кормили немецких детей, женщин и стариков. Мы помогли немцам восстанавливать разрушенные города и предприятия. В итоге получили враждебное государство. Американцы вели себя иначе. Бомбили немецкие города, не стеснялись расстреливать пленных[26]. Насиловали немок. Спустя десятилетия в этом обвинят русских. Германия будет дружить с США, и вводить санкции против России. Поляки, которых спасли от уничтожения и рабства, будут заискивать перед немцами и ненавидеть русских. Памятники советским воинам снесут. Рабы дорвались до свободы…

— Немцы пришли, чтобы уничтожить нас. Поэтому я считаю своим долгом убивать их. Пока не уберутся обратно или не подохнут здесь!

— Вы очень странный человек, Валериан Витольдович! Понимаю, что вы воевали, но так опалить душу… Мне жаль вас!

Она встала и ушла. Скатертью дорога! Лезет в душу… Мне ее жгли много. В кавказских войнах, где бросали на убой юных солдатиков, и мне приходилось их спасать. Получалось не всегда. Мне опалила душу любимая жена, когда ушла к вору, то есть бизнесмену, пока глупый доктор спасал жизни на Кавказе. И ладно бы сама, но она забрала Дашу. А ее хахаль запретил пускать меня к дочке. Мордовороты, охранявшие его особняк, избили и выбросили меня за ворота, когда я пришел Дашу навестить. Суд, куда я обратился, принял сторону вора. В тот день я плакал— от унижения и бессилия. Меня втоптали в дерьмо. Государство, которому я служил, защищало не меня, офицера, а воров. С тех пор я видел дочку издалека. Приходил к школе и смотрел, как она выходит из дверей в компании подруг. Подойти не мог — охрана не подпускала. Терпеть это было больно, и я глушил чувства водкой. Пил каждый день. Просыпаясь, первым делом смотрел на руки — не дрожат ли? Хирургия — единственное, что удерживало меня на краю. Несколько лет алкогольного угара… Но потом Бог смилостивился и вернул мне Дашу. Дочка подросла, и вор ею заинтересовался — не по-отцовски. Начал приставать. Даша рассказала об этом матери. И та, сука, заявила, что нечего выдумать. С отчимом нужно быть поласковее: благодаря нему, они живут как в сказке. Даша разыскала меня. Моим первым порывом было зарезать жирного сатира. Но потом я сообразил: глупо. Во-первых, у меня не получится — охрана помешает, во-вторых, оставлю дочку без защиты. Тогда я попросил Дашу снять приставание на телефон. И она, умничка, сумела! Я спрятал дочку у себя, а ролик выложил ролик в Ютуб.

Раньше вор бы отбрехался. Но времена изменились, а он этого не понял. Вор сидел в законодательном собрании и считал себя неприкасаемым. Не учел, что тем выше забираешься, тем более у тебя врагов. Те обрадовались и подняли волну. Видео растащили по ресурсам. Пользователи негодовали. Когда голый, пузатый мужик пристает к школьнице, это вызывает омерзение даже у отморозков. Делом заинтересовалась пресса и прокуратура. Однопартийцы от вора открестились, его отдали под следствие. Адвокаты шустрили, но слишком велик был резонанс. Вор отправился в колонию. Я воспользовался моментом и инициировал иск о лишении бывшей жены материнских прав. Суд с этим не согласился, но постановил отдать дочь мне. Даша поселилась в моей квартире. Наступили счастливые времена. Я бросил пить и курить. После службы спешил домой, где ждал ужин, приготовленный моей умничкой, и ее рассказы о школьных делах. До этого я не думал, что это так интересно. Потом Даша поступила в МГУ. Я звонил ей, и мы разговаривали подолгу. Душа моя, как выжженный палом луг, покрылась зелеными ростками, но расцвести не успела. Помешала командировка в Сирию. Я мог отказаться — меня не принуждали, но требовались деньги. Даша жаловалась, что жить в Москве дорого. Вот и получил…

* * *

Человек с неприметной наружностью отложил в сторону газету, которую перед этим внимательно читал, и забарабанил пальцами по столу.

— Интересно, — пробурчал негромко. — Любопытненько.

Он встал и прошелся по комнате. Вслух более не говорил. В меблированной комнате доходного дома он находился один, но профессиональная осторожность требовала молчать. Человек размышлял. «Странно, — думал он, вышагивая по потертому ковру. — С чего это шляхтич развоевался? У него было простейшее задание, проще и придумать сложно, а его вдруг понесло. С каких пор он хирург? Или это не он? Родной брат или родственник?»

Человек вернулся к столу и стал перебирать газеты. Находя фотографии нужного лица, складывал газетные листы, чтобы выходила галерея. Затем внимательно всмотрелся в тусклые отпечатки.

«Он! — пришел к выводу. — Загадка». Пройдясь по ковру вновь, он вернулся и аккуратно вернул газеты в прежнее состояние, собрав их в стопку. «А ведь это неплохо, — пришел к выводу. — Мальчика заметили, его положение упрочится. Лечил командующего, значит, может приблизиться к нему. А это другие возможности… — человек повеселел. — Надо ехать разбираться на месте, — пришел он к решению, — заодно навещу и других. Что-то они не активны. Следует напомнить и подстегнуть».

Он не стал откладывать исполнение решения. Собрав саквояж, он запер дверь и пошел к хозяйке.

— Уезжаю по делам, Капитолина Федосьевна, — сказал, отдавая ключ. — Вернусь где-то через неделю. Скажите Лукерья, чтоб прибралась.

— Непременно! — ответила хозяйка, изобразив на жирном лице улыбку. — Даже обидно слышать, Аркадий Модестович! У меня в комнатах завсегда чистота.

— Это на всякий случай, — повинился постоялец. — Привык, знаете-с к порядку. Матушка покойная приучила. Царство ей небесное!

Он переложил котелок из правой руки в левую и широко перекрестился. Хозяйка повторила его жест.

— Засим откланиваюсь.

Человек подхватил с пола саквояж и вышел из квартиры. В коридоре он надел на голову котелок и зашагал к выходу. «Лушка точно в каждую щель заглянет, — подумал, открывая дверь. — Интересно, состоит она службе в полиции? Вряд ли. Слишком глупа. А вот хозяйка непременно. Да пусть хоть все перевернут! Омния меа мекум порто — все свое ношу с собой».

Человек улыбнулся. Прошагав немного по улице, он поймал извозчика и велел тому ехать на вокзал.

Глава 6

Визит прессы не прошел даром. В конце июля Карлович огорошил меня вопросом:

— У вас есть парадный мундир, Валериан Витольдович?

Я пожал плечами: откуда? И зачем он мне?

— Нас вызывают для вручения наград в Минск, — пояснил Карлович и улыбнулся: — Поздравляю, Валериан Витольдович! Георгиевская Дума одобрила, а государыня подписала указ о награждении вас орденом Святого Георгия четвертой степени. И меня, старика, не забыли — Владимир четвертой степени. Так что собирайтесь.

— А раненые?

— Тяжелых не повезут — я договорился, а остальных есть, кому лечить. О мундире не волнуйтесь — в Минске есть знакомый портной. Сделает быстро. Деньги имеются или одолжить?

— Не нужно, — сказал я.

Деньги у меня были, верней, у донора. По выздоровлению я заглянул в бумажник. Больше тысячи рублей — большая сумма по меркам этого мира. Да и жалование получаю — 135 рублей в месяц. Тратить его негде. В селе есть лавка, где можно приобрести необходимые мелочи, вроде папирос, бритвы, мыла, зубной щетки и порошка. Остальным обеспечивает армия. Нас кормят и одевают. Водку Кульчицкий делает из получаемого лазаретом спирта. Его гонят из самого дешевого сырья — зерна. До гидролиза опилок пока не додумались. Кульчицкий разбавляет спирт водой и чистит смесь березовыми углями. Получается на удивление неплохо. В присылаемых земствами подарках имеются носки и носовые платки, которые большей частью перепадают персоналу. Вместо носков солдаты используют портянки, а носовые платки им заменяют пальцы рук.

Санитарная двуколка доставила нас в Молодечно. Вторая везла санитаров — Федора и Кузьму. Карлович взял их в сопровождение. Санитары несли наши саквояжи. У меня его не нашлось, занял у дантиста. Санитары исполняли роль денщиков. Военным врачам они не положены, но мы почти офицеры, а те вещи не носят. Кузьма с Федором рады. Они оставят рутину лазарета, поедут в большой город, где посетят лавки и базары. Благородия дали денег, чего-нибудь купят. У каждого свое счастье.

Из Молодечно в Минск ходил поезд, он доставил нас на Виленский вокзал. Трамвай здесь имелся, но мы поехали на извозчиках — офицеры. Санитарам коляску наняли отдельно — им невместно с благородиями. Дорогой я с любопытством смотрел по сторонам. Первый крупный город в этом мире! Выглядел Минск непривычно. Булыжная мостовая и кирпичные дома с множеством вывесок. Мелкая здесь торговля. Кое-где вывески взбирались на вторые этажи и даже на фронтоны. «Мануфактурная торговля А.З. Царфина», «Магазин портняжных и галантерейных товаров», «Парикмахер М.А. Гершензон» или просто «М-м Ольга». И чем, интересно, эта «м-м» занимается? Надеюсь, чем-то приличным. Если нет, тоже неплохо. Я бы посетил. Интересно посмотреть местных дам с пониженной социальной ответственностью. Венеролог говорил, что их регулярно проверяют. Болезни его профиля в России не распространены. Проникают из «цивилизованной» Европы — там это проблема. Да что венерические! В СССР до Великой Отечественной войны отсутствовал грибок стоп и ногтей. Немцы занесли. Культура у покорителей Европы была «на высоте». В сорок первом Вермахт поразила дизентерия — болезнь грязных рук. Армия дристала так, что срывала темпы наступления. Попавшие под Сталинградом в плен немцы болели туляремией — тяжелой инфекцией, которую в СССР практически извели. Ее переносят мелкие грызуны. Чтобы не заболеть, достаточно соблюдать правила гигиены, например, кипятить воду для питья. В Красной Армии этих эпидемий не наблюдалось.

Коляски доставили нас к двухэтажному дому неподалеку от центра города.

— Остановимся у моего друга, — пояснил Карлович перед поездкой. — В гостиницах бесполезно — все занято. В Минске расположена ставка Верховного главнокомандования и штаб фронта. Тысячи офицеров. Для них сняты гостиницы и меблированные комнаты. А у меня в Минске товарищ по университету. Надеюсь, приютит однокашника.

Товарищ встретил нас на пороге — Карлович предупредил его о приезде. Однокашником оказался немолодой врач по имени Леопольд. Они с Карловичем обнялись и расцеловались, я удостоился пожатия руки. Дом, как выяснилось, принадлежал Леопольду. Врачу, который служит в госпитале, даже не начальнику. Ценят здесь интеллигенцию! Дав прислуге указания, Леопольд сел в коляску и отправился на службу, пообещав поговорить с Карловичем вечером, а сейчас его раненые ждут. Нас разместили и накормили.

Перекусив, мы отправились к портному. Им, ясное дело, оказался очередной Гершензон. Едва мы вошли в мастерскую, как он выскочил из-за ширмы.

— Ваше высокоблагодие! — поклонился Карловичу. — Навестили бедного Лазаря. Какое счастье! Я так рад вас видеть. Чем могу быть полезен? Желаете новый мундир?

Он кланялся и тараторил, но взгляд черных глаз словно говорил: «Счас я вас обую!» В смысле — раздену.

— Не части, Лазарь! — улыбнулся Карлович. — Мундир нужен не мне, а этому молодому человеку. Парадный — и очень скоро. Крайний срок — завтра.

— Никак не можно! — замахал руками портной. — Много заказов. И всем срочно. Господа офицеры не любят ждать. Через неделю.

— Не устроит, — покачал головой Карлович. — Поищем других.

Он сделал вид, что уходит.

— Что вы, ваше высокоблагородие! — преградил путь Лазарь. — Кого вы найдете? Сейчас у всех много заказов. Есть поцы из эвакуированных, которые обещают быстро. Но что они могут? Кого они обшивали в своих местечках? Мундир это не лапсердак, к нему нужно с умом. У мине лучшая мастерская в губернии.

— Сказал, что не можешь.

— Можно подумать.

Лазарь хитровато прищурился. Ясно.

— За срочность доплачу, — вмешался я.

— Для Лазаря главное — уважение, — заулыбался портной. — Чтобы их благородия оставались довольны и приходили еще. Мине лишнее не нужно. К мине есть мундир, как раз для этого красивого офицера. Заказчик не забрал: дал задаток и не появился. Если его благородие не побрезгует… Там подшить капельку! Сто восемьдесят рублей.

— Побойся бога! — возмутился Карлович. — Девяносто.

— За девяносто даже поц иголку не возьмет! — заломил руки Лазарь. — Только из уважения к его высокоблагородию — сто семьдесят.

— Ты получил задаток.

— А вдруг его благородие придет? Придется возвращать.

— Сто.

— Сто шестьдесят пять — и только из уважения к вам.

— Сто пять, — помотал головой Карлович. Похоже, настроился торговаться. Немец, у них экономия в крови. Я не выдержал и вмешался:

— Сто пятьдесят — и мундир завтра после обеда.

— Сразу видно благородного человека! — обрадовался Лазарь. Карлович посмотрел на меня осуждающе, дескать, чего влез, но спорить не стал. — Оставляю вас здесь, — сказал сухо. — А я — в госпиталь к Леопольду. Обещал навестить.

— Прошу, ваше благородие! — сказал Лазарь, когда Карлович ушел.

Я прошел за ширму. Лазарь кликнул Изю. Прыщавый подросток в кипе выслушал указание и принес вешалку с мундиром. Судя по погонам, его заказал какой-то капитан-артиллерист. Я снял свой и переоблачился. Мундир оказался великоват — неизвестный мне капитан был в теле. Лазарь закрутился вокруг с булавками. Он доставал их изо рта и ловко прикалывал собранную по бокам ткань. Кое-где помечал мелком. Затем взял портняжный метр и замерил талию.

— К завтрему усе сделаем, — заверил, полюбовавшись. — Погоны я пристегну другие.

— Лучше пришить, — возразил я. — Зауряд-врачам положено.

— Я вас умоляю! — прижал руки к груди Лазарь. — Зачем вам так выделяться? Будете красивый офицер.

— Ладно, — кивнул я.

— Фуражку найдем, — сообщил Лазарь. — Их у мине много.

Покончив с примеркой, я переоделся и достал из бумажника сотенную купюру.

— Задаток.

— Благодарю!

Купюра исчезла, будто растаяла.

— Хочу спросить. Мне нужен хороший ювелир. Не подскажете?

— Отчего ж не подсказать, — закивал головой портной. — Мы с вами не ссорились. Могу спросить: для чего господину ювелир? Купить или сделать заказ?

— Заказ, сложная работа. Ювелир нужен хороший.

— Тогда только Либезон, — сказал он. — Лучшего не найти. Изя, проводи господина офицера. И чтоб сразу назад, не шататься по улицам!

Мальчик кивнул и шмыгнул носом. Мы вышли из мастерской, и зашагали по булыжной мостовой. На улице было многолюдно. Навстречу попадались гражданские и военные. Нижние чины отдавали мне честь. Офицеры, разглядев узкие погоны на плечах, делали вид, что не замечают. На фронте к зауряд-врачам относятся уважительно, в тылу вылезает спесь. Ну, и хрен с ними! Я им тоже не козырял. Мы вышли на Захарьевскую улицу. У красивого здания с лепниной Изя указал на вывеску «И.М. Либензон».

— Здесь.

— Как зовут ювелира?

— Исаак Моисеевич, — ответил он удивленно. Видимо, здесь этим не интересовались.

Я дал мальчику гривенник. Он зажал его в кулак и убежал. Я толкнул тяжелую дверь лавки. Сверху прозвенел колокольчик. Из-за застекленного прилавка навстречу вышел приказчик.

— Что угодно господину офицеру? Кольцо, брошь, серьги?

— Господин офицер желает поговорить с Исааком Моисеевичем.

— Хозяин занят.

— Меня направил к нему портной Лазарь. Крупный заказ.

Приказчик кивнул и скрылся за дверью в перегородке. Вместо него появился дюжий охранник. Скрестив руки на груди, он уставился на меня. Взгляд его словно говорил: «Только попробуй!» Я пробовать не стал. Подошел к витрине и стал рассматривать выставленные там изделия. Красивая работа! В моем мире пошла бы на «ура». Несколько старомодно, конечно, но покупатели бы нашлись.

— Чем могу служить? — спросили за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял сухонький старичок в кипе с седыми пейсами на висках. Выцветшие глаза под кустистыми бровями смотрели без почтения. Суровый старик, мощный.

— У меня сложный заказ, Исаак Моисеевич. Надо сделать такие штуки.

Я полез в карман, достал сложенный листок и вручил его ювелиру. Тот развернул и некоторое время рассматривал.

— Что это? — спросил, посмотрев на меня. — Кольца? Какие-то странные. — Это называется стент. Его вставляют в разорванный сосуд, после чего зашивают. Я врач.

— Почему вы пришли с этим к ювелиру?

— Стент делают из золота или платины. Лучше из последней. Работа сложная и ответственная. Рекомендовали вас.

— Пройдемте! — кивнул он на дверь за прилавком.

В небольшой комнате, которая служила мастерской — об этом говорили разложенные на столе инструменты и пара неизвестных мне станков — Либензон предложил мне сесть. Сам устроился за столом и вновь рассмотрел рисунок, использовав для этого лупу.

— Кто это рисовал? — спросил, положив ее на стол.

— Я.

— Неплохо. С размерами понятно. Какой толщиной должна быть сетка?

— Как можно тоньше. Но при этом не сминаться.

— Тогда золото не годится — слишком мягкое. А платина тяжела в обработке, — он посмотрел на меня.

Я достал бумажник.

— Погодите! — остановил он. — Я еще не принял заказ. Вам это нужно для чего?

— Продемонстрирую на конференции военных врачей. Если они одобрят, стенты войдут в практику. Мы можем спасти жизни людей, и не только раненых. Есть такая болезнь — атеросклероз. С возрастом у человека засоряются артерии, из-за чего нарушается кровообращение. В тяжелых случаях необходима операция. А ее не сделать, если нет стента.

— Не слышал о таком, — сказал он. — Интересно, у меня есть этот атро…

— Атеросклероз.

— Ага.

— Сколько вам лет?

— Шестьдесят пять. Я старый человек, ваше благородие.

— У вас есть чувство жжения и боли за грудиной? Головокружения, шум в ушах? Трудно ли глотать?

Он покачал головой.

— Живот и ноги не болят?

— Нет.

— Разрешите?

Я встал, взял его за запястье и прижал пальцами лучевую артерию. Поднял левую руку с часами. Секундная стрелка у них имеется. Та-ак… Ничего себе пульс у старичка! Семьдесят ударов. И наполнение хорошее.

— У вас на редкость здоровое сердце, Исаак Моисевич. Сосуды в порядке. Сто лет проживете.

— Ливенталь тоже так говорил, — улыбнулся он. — А он лучший доктор в столице. Благодарю, ваше благородие. Сколько вам нужно этого? — он ткнул пальцем в листок.

— Штук пять, разного диаметра. Размеры я указал.

— Как скоро?

— Конференция врачей через десять дней.

— Успею, — кивнул он.

— Сколько? — достал я бумажник.

— Девяносто рублей. Я возьму только за металл. Работа бесплатна.

— Почему?

— Вы не просили денег за медицинский осмотр, — хмыкнул он. — А вот Ливенталь взял сто рублей, хотя сказал то же. Вы первый заказчик, который обратился ко мне по имени и отчеству. Наконец, мне интересно — никогда не делал такого. Возможно, старый Либензон внесет вклад в науку.

— Благодарю, — поклонился я.

— Скажете это, когда заберете заказ…

Выйдя от ювелира, я отыскал книжный магазин, где долго рылся в медицинских книгах и журналах. Часть из них были на иностранных языках. Я выбрал английские и немецкие. Эти языки я знаю — мать преподавала их школе и приохотила единственного сына. В своем мире я регулярно читал статьи на медицинских сайтах — без этого теряешь квалификацию. А вот французского не знаю, а он здесь самый распространенный из иностранных языков. Журналы и книги на нем пришлось отложить. Но и так набралась стопка. Расплатившись, я вышел из магазина, поймал извозчика и поехал к нашему временному пристанищу, где встретил Карловича и Леопольда — они вернулись из госпиталя. Ждали только меня. Мы сели за стол. Кухарка у Леопольда оказалась замечательной. Селянка, бараньи котлеты на косточке, судак по-польски… И крымский коньяк… По сравнению с ним, шмурдяк, который продается в моем мире — помои. Не в том мире я жил. Свою квартирку строил за счет жилищного сертификата от Министерства обороны. Его все равно не хватило, пришлось брать кредит. За кредиты были куплены машина и мебель. Леопольд же имел собственный дом, содержал прислугу и выезд, то есть коляску с лошадью. Управлял ею кучер. И это обычный врач! Правда, хороший. Как я понял из разговоров, кроме службы в госпитале, Леопольд имел частную практику, которая приносила немалый доход. Будь у доктора семья, он, возможно, жил бы скромнее, но Леопольд, как и Карлович, оказался старым холостяком.

Выпив, однокашники пустились в воспоминания, я почувствовал себя лишним, поблагодарил за ужин и откланялся. Почитав немного перед сном, завалился в постель. Хорошо спать, зная, что тебя не разбудит среди ночи канонада или санитар, которого послали поднять доктора, потому, что привезли раненых…

* * *

Назавтра, во второй половине дня я отправился к портному. Мундир оказался не готов, и Лазарь рассыпался в извинениях.

— Осталась совсем капелька, ваше благородие! — заверил, тряся головой. — Обождите чуток. Я мигом. Соскучиться не успеете.

Ждать пришлось больше часа. Изя принес свежих газет, и я читал их, устроившись на диванчике для клиентов. За ширмой пулеметным стрекотом стучала швейная машинка. Первым делом я просмотрел новости с фронтов — со всех трех: Северного, Белорусского и Южного. Везде было затишье. Его нарушали лишь редкие перестрелки артиллерийских батарей. Журналисты писали о разрушенных блиндажах и дотах противника. Ага, сходили и посмотрели. Немцы их допустили… Газеты сообщали о сборе средств в Фонд Обороны (есть здесь такой), крупных пожертвованиях со стороны банкиров и заводчиков. Суммы выглядели солидно. Интересно, местные олигархи держат деньги в зарубежных банках? Газеты об этом не писали. Или не держат, во что трудно поверить, или тема закрытая. Хотя назвать местную прессу пугливой не поворачивался язык. Закрытых от критики персон здесь не имелось. Некоторые издания не щадили даже императорский двор. Особо старался какой-то «Московский листок». Примером для него, как я понял, являлась английская монархия, где король декоративная фигура. А страной управляет правительство, назначаемое из достойнейших людей. Видели мы этих «достойнейших»… Листок укорял императрицу за суровые меры военного положения, в частности, запрет на импорт ряда товаров, вследствие чего народ страдал от их недостатка и возросших цен. В доказательство был приведен список недостающих товаров. Французские вина и парфюмерия, дорогие ткани и ювелирные изделия, автомобили и лошади для бегов… Кажется, догадываюсь, кто финансирует эту газету…

Мои размышления прервал Лазарь.

— Готово, ваше благородие! — сообщил, выходя из-за ширмы.

Я примерил мундир. Он сидел, как влитой, хотя Лазарь, конечно, сбыл неликвид. Газеты печатали списки офицеров, погибших при отражении немецкого наступления. Неизвестный мне артиллерийский капитан наверняка числится среди них. Лазарь взял с него с него задаток, а после нагрелся на мне. Но шить умеет, этого не отнять.

— Подымите руку! — попросил портной. — Теперь другую. Не жмет?

— Нет.

— И не морщит, — улыбнулся Лазарь. — Я таки говорил господину офицеру, что у мине лучшая мастерская в губернии. Могу дать совет вашему благородию?

Я кивнул.

— Не снимайте сейчас мундир, походите в нем. Ткань должна обмяться и облечь тело. Тогда ваше благородие станет еще красивее.

Я понял намек и достал бумажник. Лазарь упаковал мой старый мундир, пообещав, что его доставят в дом Леопольда. Адрес он знал — Минск небольшой город. Я последовал совету и отправился гулять. День клонился к вечеру. Спала жара, дул ветерок, несший прохладу. По улицам проносились коляски, подкованные копыта лошадей цокали по булыжной мостовой. Навстречу попадались симпатичные горожанки. Некоторые засматривались на зауряд-врача в парадном мундире. В ответ я улыбался и прикладывал ладонь к козырьку фуражки. Девушки смущались и краснели.

Проголодавшись, я зашел в ресторан. Посетителей оказалось много, но место нашлось. Я заказал чарку водки, консоме, тушеную телятину и пирожки. В ресторане играла музыка и пела певица. Я прислушался: что-то из репертуара Плевицкой. В этом мире она популярна. В поместье, где разместился лазарет, есть граммофон и несколько пластинок. Среди них преобладают песни в исполнении Плевицкой. Они нравились всем. Вечерами, если не было раненых, врачи заводили граммофон, и над притихшим поместьем звучало сочное сопрано певицы. Я тоже слушал. Это не безголосые девицы, которые заполонили эстраду в моем мире. Здесь нужно иметь талант и голос, а не деньги папиков…

Из ресторана я вышел в отличном настроении. Возвращаться в дом Леопольда не тянуло, отправился бродить. Задумавшись, не заметил, как удалился от центра и заблудился. Опомнился, когда под сапогами захлюпали лужи — ночью в городе шел дождь.

Я встал и осмотрелся. Что имеем? Незнакомая улица с деревянными домами. Фонарей нет, но светит луна, и кое-что разглядеть можно. Дома выглядят неказисто. Крыты дранкой, на окошках ставни, которые закрыты. Поздно: люди спят. И вот что делать? Города я не знаю, извозчика, который довезет, не наблюдается, прохожих — тоже. Постучать в дом и спросить дорогу? Еще выйдут с топором. Леопольд обмолвился, что по ночам в Минске неспокойно. Город снабжает фронт. Огромное склады, море интендантов и посреднических контор. Деньги крутятся огромные, они притянули криминал. По ночам в Минске грабят и раздевают, могут убить. А у меня полный бумажник — лакомая добыча.

Я достал из кармана «браунинг». В поместье я его разобрал и почистил. Машинка оказалось на удивление простой — всего шесть деталей при неполной разборке, включая магазин. Я сходил в рощу, где опробовал оружие. «Браунинг» бил звонко и точно. С близкого расстояния не промахнусь. Магазин, правда, маловат, всего на семь патронов, и запасного нет. Я снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. Сунул «браунинг» в карман и отправился обратно. На улице было пустынно. Влажная земля скрадывала звук шагов. Я дошагал до перекрестка и остановился. Куда идти? Присмотревшись, заметил в отдалении зарево огней. Фонари… Значит, центр там.

Предположение подтвердилось. Через сотню метров на улице появился деревянный тротуар, идти стало легче. Я уже видел вдали фонари, как тут из боковой улочки выскочила коляска. Она стала поворачивать в нужном мне направлении, как вдруг к ней метнулись тени. Заржала схваченная за уздцы лошадь, затем послышался хлесткий удар. Завизжала женщина. Да что это, мать вашу? Гоп-стоп?

Инстинктивно вытащив пистолет, я рванулся вперед. Затаиться и мысли не возникло. У меня на плечах погоны, а впереди напали на женщину.

Разделявшее нас расстояние я преодолел за несколько секунд. Лунный свет высветил картину: на облучке коляски лежал кучер, двое грабителей, вытащив из коляски женщину в светлом платье и шляпке, увлеченно занимались грабежом. А именно: один держал нож у шеи жертвы, второй копался в ее сумочке.

— Что здесь происходит?

Грабители бросили жертву и синхронно повернулись на голос. Луна светила с моей стороны, и я разглядел не отягченные интеллектом рожи. Кепки на головах, одеты в темные пиджаки и такие же рубашки. Или те красные — оттенок другой. У одного физиономия изуродована ветвистым шрамом, хорошо видным в лунном свете.

Я стоял от грабителей шагах в трех, меня они тоже разглядели. По ухмылкам, скользнувшим по рожам, стало ясно, что мундир на бандитов впечатления не произвел.

— Шел бы ты своей дорогой, офицерик! — буркнул тип со шрамом. — Целей будешь.

Он смачно сплюнул на дорогу.

— А если не пойду?

— Тогда тут и ляжешь!

Он сунул руку в карман, достал револьвер и щелкнул курком. Твою мать! Да тут серьезно.

— Ну? — спросил бандит глумливо.

Друг, увлекавшийся оружием, научил меня стрелять. Стоя, лежа, с колена и от бедра. «Ты должен быть готов выстрелить мгновенно! — вещал, заряжая патроны в магазин. — Нельзя дать врагу шанс». «В кого мне стрелять? — смеялся я. — У меня и оружия нет». «А вот это плохо, — качал головой он. — Обзаведись. Хотя бы травматом…»

Травматом я не обзавелся. Но здесь у меня имелся пистолет, и бандит его не видел — я стоял вполоборота. Тело закрывало опущенную к бедру руку с «браунингом». Бандит держал револьвер больше для страха, даже не направив ствол в мою сторону. Но если я вскину пистолет, он успеет выстрелить. Да и вспышка меня ослепит. Значит, от бедра…

Банг! Звонкий выстрел разорвал ночную тишину. Бандит со шрамом выронил револьвер и схватился за грудь. Второй пригнулся и метнулся ко мне. Не пугливый, сука! Банг! Банг! Тело мешком упало к моим ногам и затихло. Я перескочил через него и подбежал к жертве.

— Садитесь в коляску! Живо!

Следовало скорее уезжать — бандитов могло быть больше. В подтверждение этой мысли со стороны, куда ехал экипаж, грохнул выстрел. Над головой тонко цвикнула пуля. Ах, суки! Перестреляют, нахрен! Я, не целясь, выпустил остаток магазина в сторону стрелявшего. Оттуда донесся звук падающего тела и стон. Попал.

Перестрелка ввела женщину в ступор. Она застыла, глядя на меня. Уговаривать некогда. Я сунул разряженный пистолет в карман, подхватил ее на руки и забросил в коляску. Вскочил следом и стащил тело кучера с облучка, примостив его рядом с женщиной. Затем схватил вожжи.

В поместье я научился водить транспорт марки «КПТ-4». КПТ — от слова «копыта». Следовало привыкать к реалиям этого мира. Навык не подвел. Лошадка, подстегнутая вожжой, рванула с места. Колеса покатились по грунту и через пару метров перевалили через что-то мягкое. Внизу тонко вскрикнули и замолчали. Пипец котенку. А вот нечего на проезжей части лежать!

Спустя пару минут коляска вылетела на освещенную улицу. Копыта зацокали по булыжникам. Я свернул направо и перебрался на кучерское место. Стоять в коляске было неудобно, да и внимание привлекаешь. Мы неспешно катили по мостовой, и я чувствовал, как уходит адреналин из крови. И что дальше? Ехать в полицию? Посадят бедного врача в каталажку. А у меня завтра награждение…

Подумав, я свернул у какого-то сквера и остановился под фонарем у ограды. Повернулся к седокам… и потонул в огромных черных глазах под пушистыми ресницами. Они смотрели на меня из-под полей белой шляпки, прихваченной лентой под подбородком. В свете близкого фонаря глаза мерцали, суля горе и сердечную боль.

— Как вы, сударыня? Не пострадали?

— Нет, — ответил звонкий голосок. — Но Фролу нужно помочь.

Она посмотрела в сторону лежавшего рядом тела. Я бросил вожжи и перебрался в коляску. На голове кучера обнаружилась рана величиной со сливу. Вытекавшая из нее кровь заливала щеку и шею. Кистенем приложили, скорее всего, гирькой на цепочке. Такие в ходу у местного криминала, как мне говорили. Я исследовал рану пальцами. Череп не проломлен — это хорошо. Крепкая у мужика голова! В процессе обследования кучер застонал и открыл глаза. Вот и хорошо — жить будет.

Я вытер окровавленные пальцы о носовой платок и приложил его к голове раненого. Все равно выбрасывать…

— Держите!

Женщина послушно прижала платок ручкой. Не из брезгливых. Хотя рука у нее в перчатке. Что дальше? В больницу ехать нельзя — засвечусь. Вызовут полицию — и загремит доктор в местный околоток. Соображаем. Барынька, судя по платью, не из бедных. И выезд у нее свой, раз кучера по имени знает.

— Где вы живете?

— Вон там! — она указала рукой вперед. — Видите дом за оградой?

Ничего себе дом! Поместье внутри города. Не ошибся…

Я перебрался на облучок и шлепнул лошадку вожжой. Она плавно повлекла коляску мимо сквера. У ворот поместья я остановил ее. Наше прибытие заметили. Из калитки выбежал какой-то мужик и подбежал к коляске. Я спрыгнул с облучка.

— Принимай! — сунул ему вожжи. — Заводи коляску во двор и поживей! На барышню грабители напали. Она не пострадала, но Фрол ранен.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул он.

— Живей! — поторопил я. — Фролу доктор нужен.

— Петька! Яков! Сюда! — завопил он во всю глотку. — Все сюда! На барышню напали!

Я отступил назад и скользнул за коляску. Затем перешел улочку и скрылся в темноте. Мы накануне грандиозного шухера, как говорил Попандопуло в фильме. Оно нам нужно?..

Глава 7

В дверь кабинета полицмейстера просочился чиновник в зеленом вицмундире и замер у порога.

— Желаю здравствовать, ваше высокородие[27]!

— Проходи, Семен! — откликнулся полицмейстер. — Не маячь у порога.

Чиновник послушно приблизился к письменному столу.

— Докладывай! — полицмейстер огладил пышные бакенбарды и усмехнулся. — Как дела в нашем богоспасаемом городе?

— ВечОр на Еврейской улице случилась перестрелка, — сообщил чиновник. — Прибывший на место околоточный надзиратель обнаружил три мертвых тела.

— О, как! — крякнул полицмейстер. — Кто убитые? Опознали?

— Извольте полюбоваться, ваше высокородие!

Чиновник достал из принесенной с собой папки фотографии и положил их перед начальником. Тот водрузил на переносицу пенсне и стал перебирать снимки. На одном задержал взгляд.

— Рваный?..

— Истинно так, ваше высокородие! Третий месяц ищем… Искали, — поправился он.

— А он сам нашелся, — усмехнулся полицмейстер.

— Хитер больно, — вздохнул чиновник. — Был… По притонам не ходил, известным нам барыгам награбленное не сбывал.

— Одиннадцать разбоев и три убийства, — проявил осведомленность полицмейстер. — Остальные двое — сообщники?

— Истинно так, ваше высокородие! — подтвердил чиновник. — Опознали.

— Кто ж их так?

— Пока неизвестно. Но есть основания полагать, что в этот раз Рваному не свезло. На улице обнаружены следы от коляски и стреляные гильзы.

Чиновник достал из кармана и положил на стол маленькую латунную трубочку. Полицмейстер ее взял толстыми пальцами и поднес к носу.

— Гарью пахнет. Свежая.

— Гильз ровно семь, — продолжил чиновник. — Калибр три линии. Это позволяет предположить, что стреляли из карманного «браунинга». Неизвестный выпустил полную обойму.

— Семью выстрелами — троих? Вечером? Из карманной пукалки?

— Оружие неплохое, если стрелять с близкого расстояния, — не согласился чиновник. — Правда, одного из разбойников переехала коляска, отчего тот и скончался, но перед этим его ранили. Но вы абсолютно правы, ваше высокородие, стрелок умелый. Из семи пуль четыре нашли цели.

— Ловок! — заключил полицмейстер. — И кто ж этот молодец?

— Установить не удалось. Околоточный опросил жителей близлежащих домов, но они ничего не видели. Спали. Околоточный догадался выйти на Екатеринскую. Там одна из обывательниц сообщила, что видела коляску, которой правил офицер. При этом стоял в ней и нахлестывал лошадь вожжами. Внешность толком не рассмотрела — далеко было.

— Офицер… — хмыкнул полицмейстер.

— Следы и расположение гильз на месте преступления позволяют предположить, что неизвестный офицер стал свидетелем разбоя. Рваный и его сообщники обычно останавливали коляску с пассажирами, при этом оглушали или убивали кучера. После чего грабили жертв. Офицер увидел и вмешался.

— Не трус.

— Истинно так, ваше высокородие. На телах убитых разбойников нашли ножи, кистень и два револьвера. Солдатский «наган» и Лефорше. В последнем был использованный патрон. Стрелял тот, кого переехали.

— Однозначно фронтовик! — заключил полицмейстер. — Стреляют не раздумывая — привыкли в окопах. Штабной бы не смог.

— Будем искать?

— Зачем? Чтобы наградить?

— Но три тела…

— Убийц и грабителей. Если вздумаем задержать, нас съедят. Армия возмутится. Она кровь льет, защищая нас от супостата, а мы разбойников развели. Репортеры накинутся… Закрывай дело! Хотя погоди, — он задумался. — Околоточный, который про офицера прознал, как служит?

— Весьма ревностно. В околотке у него порядок, начальство довольно.

— Вот он, значит, и наткнулся вечером на подозрительных личностей. Попытался задержать, а те стали стрелять. Ответным огнем околоточный уничтожил разбойников.

— Ему ж за это медаль нужно давать, — скривился Семен. — И в чине повысить. Не жирно ль одному?

— Значит, не один был. С кем — сам подумай, — улыбнулся полицмейстер. — Скажешь мне потом.

— А если офицер объявится?

— Хотел бы, объявился. Ему это, видимо, не нужно. Те, которые ехали коляске, не обращались?

— Нет, ваше высокородие!

— Значит, не желают. Неизвестно, что они делали вечером на Еврейской улице. Решено. Но ты погоди пару деньков. Понял?

— Да, ваше высокородие!

— Учишь вас, молодежь! — буркнул полицмейстер. — Папочку оставь. Остальное сам посмотрю.

Чиновник поклонился, положил папку на стол и вышел из кабинета. За дверью позволил себе улыбнуться. Голова у них полицмейстер, вон как повернул! О людях радеет. Ну, и те к нему с почтением. «Кто ж все-таки этот офицер?» — мелькнула в голове мысль, но чиновник ее старательно отогнал. Какая разница?

* * *

Награждали нас во дворце губернатора. Мы с Карловичем прибыли заранее — и не только мы. Будущие орденоносцы, офицеры числом около двух десятков, собрались за час до награждения — так нам приказали. Церемониалом распоряжался незнакомый подполковник. Он завел нас в зал, где выстроил в шеренгу по званиям — от полковника до прапорщика. Генералов не было: их наградами обошли. Императрица сочла, что они прозевали наступление врага — так говорили офицеры. Отметили только участников боев. У одного офицера была забинтована голова, у двоих — руки покоились на косынках через плечо. Просто так в Российской империи не награждают, и орденов здесь немного. Нет Святых Станислава и Анны, которые были в моем мире. Первый Россия заимствовала у поляков, второй — у немцев. Были включены в список российских наград по причине присоединения земель и династического брака. Здесь этого не случилось. У того же Карловича орденов всего два. Георгий за беспорочную службу[28], и Александр Невский, полученный на Кавказе, где молодой врач Рихтер спасал раненых в ходе очередной заварушки. Было это еще прошлом веке.

Нас распорядитель поставил на левом фланге. Карлович насупился — неуважение. Надворный советник по чину равен подполковнику, зауряд-врач — капитану. Спорить, однако, не стал, но обиду, похоже, затаил. Здесь неуважение к чину — оскорбление.

Строй будущих орденоносцев застыл в ожидании. Начальство не спешило. Делать было нечего, и я стал вспоминать. Шухера мне удалось избежать. Незамеченным выбрался на центральную улицу, где поймал извозчика. Он доставил меня к дому Леопольда. К ужину я опоздал, за что получил внушение.

— Что вы себе позволяете? — напустился на меня Карлович. — Заставляете ждать двух пожилых людей, к тому же старших по чину. Мы уж тревожились — не случилось ли чего?

— Успокойся, Николай! — вмешался Леопольд. — Что могло случиться? В городе полно войск и полиции. Посмотри на его мундир! Хорош! Наверняка слонялся по улицам, показывая себя. Не удивлюсь, если с барышней познакомился. Так? — подмигнул он мне.

— Познакомился, — не стал врать я.

— Кто она? — заинтересовался Карлович.

— Не знаю. Проводил до дому, а там понял, что она не для меня.

— Это с чего?

— Особняк в центре города, целое поместье. Море слуг. Такая барышня не для зауряд-врача.

— Это еще как сказать! — обиделся за меня Карлович. — Вы, Валериан Витольдович, будущая звезда хирургии. И не спорьте! Вас Бурденко к себе звал, а это дорогого стоит. Я Леопольду рассказал, и он со мной согласился. Не стоит принижаться перед какими-то нуворишами. Еще неизвестно, откуда у них богатство.

— Постойте! — заинтересовался Леопольд. — Как вы познакомились с такой барышней? Они по улицам не ходят.

— Так она и не шла. Ехала в коляске.

— А вы?

— Попросил подвезти.

Леопольд захохотал.

— Орел! — сказал, крутя головой. — Эх, молодость! Помнишь, как мы с тобой? — толкнул он в бок Карловича. — Расскажи!

— Будет тебе! — смутился надворный советник. — Незачем учить молодежь дурному.

— Он и сам не промах. Надо же! — он покрутил головой. — Напроситься подвезти… Ладно, молодой человек! Мойте руки — и за стол!

Я пошел мыть руки. И только там заметил кровь по ободкам ногтей. Повезло, что старички на руки не смотрели! Зато перчатки не пострадали. Они составная часть парадного мундира, но, уходя от Лазаря, я сунул их в карман. Не привык ходить в перчатках посреди лета. С них кровь бы не оттер…

— Господа офицеры!

Строй замер. В зал вошли два генерала, их сопровождала многочисленная свита. Знакомые лица: Деникин и Брусилов. Последнего поддерживал под локоть адъютант. Награждать должен был Алексеев, но нам сообщили, что главнокомандующий занедужил. А вот Брусилов пришел. Видно, что слаб, но, видимо, не утерпел. Характер у командующего фронтом, как я успел убедиться, горячий.

Вошедшие следом солдаты внесли стол и покрыли его скатертью. Офицеры из свиты разложили на нем грамоты и коробочки с орденами. Прежде, как мне рассказали, их не давали. Награжденному вручали грамоту с подписью монарха, сам орден кавалеры заказывали ювелирам. Но потом кто-то сообразил, что со знаками торжественней. Империя не разорится — знаки изготавливают из серебра. Есть золотые, но эти ордена высших степеней и поэтому редки. В этом отношении Российская империя скупее СССР. Там и орденов было больше, и золота для них не жалели.

Церемония началась речью Деникина. Брусилов сидел в принесенном для него кресле и только кивал. Я не вслушивался в слова генерала. «Грудью встали на защиту Отечества… Кровью своей оросили поля битвы…» Пафос. Какая торжественная церемония обходится без него? Наконец, Деникин умолк и приступил к награждению. Вызываемые к столу офицеры получали грамоты и коробочки с орденами, поворачивались к строю и рявкали:

— Служу престолу и Отечеству!

В отношении некоторых награжденных Деникин произносил несколько слов, сообщая об их подвиге. «Поднял роту в атаку на приблизившихся германцев, штыковым ударом отбросил противника, не дав тому захватить траншею…» Сколько, интересно, солдатиков полегло при этом ударе? Им награда не светит. Полетит домой сообщение о гибели сына или мужа-кормильца — и забыли. Не умеют здесь воевать по-современному. Наступающего врага нужно бить из пулеметов, а не штыками. Бросать гранаты… Они, вроде, есть — сам бросал, но солдаты, за редким исключением, применять их не умеют — боятся. Со штыком привычнее. Оттого и потери велики. Но когда в России жалели солдат? Хотя к Второй чеченской даже у нас научились. Там потери были невелики, как и в войне с Грузией. Официально их войнами не признали, заменив формулировкой «боевые действия». Каких действий, против кого? Хорошо, хоть льгот немного отвалили. Благодаря им, я и получил свою квартирку, не то б скитался по съемным…

Церемония потихоньку двигалась, очередь дошла до нас. И тут с кресла поднялся Брусилов. Адъютант попытался подхватить под локоть, но Брусилов отмахнулся.

— Позвольте мне, Антон Иванович!

Деникин отступил в сторону.

— Сегодня в этом строю рядом с боевыми офицерами стоят два военных врача, — Брусилов посмотрел на нас с Карловичем. — Их мы награждаем редко. Считается, что герои на передовой, а врачи находятся в безопасном тылу. Это не так. Противник неоднократно обстреливал наши лазареты из орудий. Все вы знаете о трагедии в Новоселках. Иногда мне кажется, что супостат делает это специально…

Не кажется. Убийство медицинского персонала — обычный прием в войне. Первыми его использовали японцы, воюя с американцами на островах Тихого океана. Они целенаправленно отстреливали санитаров. Каски с красными крестами выделяли их массе наступающих. А нет санитара — нет и помощи раненым. Многие умрут, ее не дождавшись. Потери врага увеличатся… В Сирии боевики рьяно стреляли в наших врачей, и я тому доказательство…

— В ходе последнего наступления германские кавалеристы попытались захватить наш лазарет. Перед этим обстреляли его из ружей. Если б не мужество и находчивость медиков, история Новоселок повторилась бы. Зауряд-врач Довнар-Подляский сумел организовать оборону. Под его руководством раненые солдаты отбили наступление германцев. Супостат при этом потерял полтора десятка солдат и офицеров. Наши потери — три человека. Если б все так воевали! Сегодня герой среди нас. Поблагодарим его!

Генерал хлопнул в ладоши. Его поддержала свита, затем подключился строй. Хлопали, впрочем, без энтузиазма. Похоже, офицеров задели слова генерала. Им поставили в пример какого-то докторишку.

— Рядом с Довнар-Подляским — надворный советник Рихтер. Его лазарет лучший на фронте. Процент излеченных раненых, я это специально узнавал, самый высокий. Трудясь день и ночь, врачи и другой персонал госпиталя, спасают жизни офицеров и солдат. Их мастерство я испытал на себе. Мое ранение считалось смертельным. Но, как видите, я перед вами, — Брусилов улыбнулся. — Господин надворный советник, подойдите!

Николай Карлович протопал к столу.

— За великий труд по спасению солдат и офицеров указом ее императорского величества Марии Третьей надворный советник Николай Карлович Рихтер награждается орденом Святого Владимира четвертой степени.

Карлович принял из рук Брусилова грамоту и коробочку и повернулся к строю.

— Служу престолу и Отечеству!

А глаза-то влажные — растрогался. Не каждый день о тебе так говорят.

— Зауряд-врач Довнар-Подляский!

Пытаюсь изобразить строевой шаг. А что, когда-то ходил.

— Ваше высокопревосходительство! Зауряд-врач Довнар-Подляский прибыл для вручения награды!

— Орел! — Брусилов улыбнулся. — Не удивляйтесь, господа! Перед тем, как перейти в лазарет, этот молодой человек воевал в окопах в чине вольноопределяющегося. Так что пороху понюхал. Отсюда и его действия по отражению германцев. Указом ее императорского величества зауряд-врачу Довнар-Подляскому пожалован орден Святого Георгия четвертой степени. Особо отмечу — боевой орден.

Брусилов протянул мне грамоту и коробочку. Я взял и попытался повернуться, но он остановил меня.

— Это не все. За спасение жизни командующего фронтом указом ее императорского величества зауряд-врач Довнар-Подляский награжден орденом Святого Владимира четвертой степени.

Во дают! Откуда такое счастье? В моем мире меня наградами не баловали, а тут сразу две. За спиной ропот. Орденами в Российской империи награждают скупо, а тут сразу два и какому-то юнцу. Наживу я врагов!

— Понимаю ваше удивление, господа! — Брусилов решил объяснить. — Но судите сами. Как бы отразилась на боевом духе войск весть о гибели командующего фронтом? А ведь я фактически погиб. Шрапнельное ранение в грудь, задета артерия… Опытные врачи сказали, что шансов выжить у меня не было, и они не взялись бы оперировать. А вот Валериан Витольдович не сомневался. Не тратя время на размышления, сделал сложнейшую операцию — и вот я перед вами. Так что награда по заслугам.

Получаю вторую грамоту и коробочку. Не уронить бы. Поворот.

— Служу престолу и Отечеству!..

Церемония закончилась. Награжденные, помогая друг другу, прикалывают к мундирам ордена. Мне это делает Карлович, я помогаю ему. Ордена здесь носят по центру груди, а не по сторонам ее, как в моем мире.

— Теперь ваша барышня пожалеет, — улыбается Карлович. — Столько наград! Покажетесь ей?

Перебьется…

— А теперь — банкет! — говорит Карлович. — Ресторан гостиницы «Европе», для нас снят зал. Городские власти постарались. Все за их счет.

Лучше б бандитов ловили…

Выходим из дворца. Нас окружают репортеры. Блокноты, фотокамеры на треногах, вспышки магния… И не померли вы маленькими!..

* * *

Лиза ворвалась в столовую с газетой в руках.

— Вот! — бросила ее стол. — Это он!

— Кто он? — спросил Поляков-старший, глянув на газету.

— Офицер, который спас меня от разбойников.

Поляков взял в газету и пробежал глазами заметку.

— Не офицер, а зауряд-врач, — заметил, откладывая газету.

— Какая разница! — возмутилась Лиза.

— Разница есть, — невозмутимо сказал Поляков. — Одно дело — обычный армеут[29], другое — доктор. Почтенное ремесло.

— Ты холодный и бесчувственный человек! — вспыхнула Лиза. — Он меня от смерти спас.

— Прямо так от смерти! — улыбнулся Поляков и добавил, заметив возмущенный взгляд дочери: — Поговорим об этом после обеда. Садись!

Лиза надула губки, но подчинилась. Обед по заведенному в доме порядку прошел в молчании. Ничто не должно мешать вкушению яств, это мешает пищеварению. Этому Полякова учили родители, и он соблюдал их заветы. Обедали втроем. Сыновья главы дома жили отдельно и в других городах. С родителями пребывала Лиза — самая младшая из детей, единственная и любимая дочь.

За чаем Лиза продолжила наступление.

— Мы должны отблагодарить моего спасителя!

— Как? — спросил Поляков, расправляясь с пирожным.

— Пригласить его к нам.

— Для чего?

— Сказать слова благодарности. Пожать руку.

— Я бы пожал, — согласился Поляков, — и слова бы сказал. Но он почему-то убежал, доставив тебя к дому.

— Он скромный, как настоящий герой. Ты же читал! Два ордена получил! В двадцать три года!

— Похоже, ты увлеклась, — усмехнулся Поляков. — Я понимаю: ночь, разбойники и спаситель в красивом мундире.

— Папа!.. — вспыхнула Лиза.

— Шучу, — поднял руки Поляков. — Не считай отца бессердечным. Я непременно отблагодарю героя. Как это сделать, подумаю.

— Для начала напиши ему письмо, — подсказала Лиза. — Я уже написала.

— Ой, вей! — всплеснул руками Поляков. — До чего ж горячая у меня дочь!

— Просто я умею быть благодарной, — не замедлила Лиза.

— У тебя есть адрес этого молодого человека?

— Он в газете! — усмехнулась дочь. — Лазарет седьмой дивизии.

— Какая умная у меня дочь! — покрутил головой Поляков. — Вся в отца. Поцелуй нас, Лизонька, и оставь. Мы с мамой обсудим, как удовлетворить твою просьбу.

— Спасибо!

Лиза встала и, чмокнув по очереди отца с матерью, вышла из столовой. С лица Полякова исчезло насмешливое выражение. Богатейший человек края, он умел скрывать чувства. На самом деле, спина его холодела, когда он вспоминал о недавнем происшествии. На его любимицу напали грязные разбойники! Бандит держал нож у ее горла! И он, могущественный человек, которого сам губернатор встречает на пороге, не смог ее защитить. Разумеется, он предпринял меры: теперь Лизу по вечерам сопровождает охрана. Пусть все видят! Если полиция не справляется, Поляков сумеет защитить дорогих ему людей. Обленились, скоты!

— Алэ цейн золн дир аройсфалн, нор эйнэр зол дир блайбм — аф цонвэйтик! — выругался Поляков. (Чтоб все зубы у тебя выпали, а один остался для зубной боли — идиш.)

— Давид? — жена с удивлением смотрела на него.

— Все хорошо, Цита! — успокоил ее Поляков. — Просто вспомнил. Давай посмотрим на нашего героя.

Он взял газету и внимательно перечитал заметку, затем всмотрелся в фотографию. С отпечатка на рыхлой бумаге на него смотрел молодой человек с мужественным лицом. Не красавец, но привлекательный. Неудивительно, что Лиза увлекалась. Поляков отдал газету жене и некоторое время думал. Затем взял серебряный колокольчик и позвонил. В столовую проскользнул лакей в ливрее.

— Принеси Бархатную книгу[30], Семен! — отдал распоряжение Поляков. — Книжный шкаф в моем кабинете, третья полка сверху, бордовый сафьяновый переплет.

Лакей поклонился и исчез. Обратно появился спустя пару минут с большой толстой книгой. Положив ее перед хозяином, застыл, ожидая распоряжений. Поляков отослал его и стал листать страницы. Найдя нужную, углубился в чтение. Жена тихо сидела рядом, зная, что мужу лучше не мешать.

Поляков закончил читать и посмотрел на супругу. Она заметила блеск в его глазах. Он появлялся, когда Давид принимал какое-то важное решение.

— Древний шляхетский род, — сказал Поляков. — Родня польских королей.

— Правда? — удивилась Цита.

— Родня дальняя, конечно, — улыбнулся муж. — Полтора века назад одна из Довнар-Подляских вышла замуж за короля Казимира. Родила двух сыновей. Через век династия пресеклась, но родня Довнар-Подляских сидела на троне. Не каждый князь в Российской империи может похвастаться таким. Более того, немногие. Понимаешь, о чем я?

— Он зауряд-врач!

— Род захирел, — пожал плечами Поляков, — обычное дело. Но здесь, — он постучал пальцами по книге, — мальчик есть. Последний в роду, других не осталось. Смекаешь?

Цита кивнула.

— Он не глуп. В отличие от других разорившихся аристократов, не прокутил остатки наследства, а использовал его с умом. Выучился на врача. У доктора всегда будет кусок хлеба с маслом. Он спас командующего фронтом, генерал лично вручил ему ордена. У мальчика появился покровитель — да еще какой! Всем известно, что Алексеев недужит, а Брусилов — главный претендент на его пост. Умен, мальчик, ничего не скажешь.

— Почему он не зашел к нам, когда привез Лизу?

— Не знаю, — пожал плечами Поляков, — возможно, проявил деликатность. Это, кстати, говорит в его пользу. Какой-нибудь армеут непременно б явился требовать благодарности. А этот аристократ. Лиза права: надо звать в гости.

— У нас умная дочь, — улыбнулась жена.

— Разглядела, — согласился Поляков. — Хотя, думаю, сама этого не осознавая. У нее фамильное чутье. «Собирать нужно не капиталы, а людей, — говорил папа, — тогда у тебя будут и деньги, и положение в обществе». Мы послушались его, и теперь живем здесь, — Поляков развел руками, приглашая оценить окружавшую их роскошь. — Но для многих мы выскочки и жиды. Сколотили состояние, грабя русских. А они, ангелы, веками выжимали соки из крепостных. Мы трудились в поте лица, потому и поднялись из нищеты. Государыня пожаловала мне чин коммерции советника. Я стал дворянином[31], как и они. К сожалению, личным, оно не передается по наследству, поэтому Лиза — купчиха. Но если выйдет замуж за аристократа, внуки получат потомственное дворянство. Я искал ей подходящего жениха, а тут такая оказия! Сегодня же напишу этому врачу! Надо пригласить его в гости и поговорить! Посмотреть, что он представляет собой.

— Вдруг ему не понравится еврейка?

— Лиза? — усмехнулся Поляков. — Первая красавица края? Она образована и умна, и у нее богатый папа. Если мальчик умен, как я о нем думаю, он ухватится за эту возможность. Если нет, поищем другого.

— Лиза может не согласиться.

— Она не пойдет против воли отца, — сказал Поляков.

Цита так не считала, но промолчала. Жизнь научила ее не спорить с мужем. Особенно, когда тот чего-то решил.

— Пойду, — Поляков встал. — Через час у меня встреча. Надо успеть с письмом…

Глава 8

Письма были в одинаковых конвертах. Веленевая бумага, герб в левом углу, сбоку — изображение помпезного здания и надпись: «Дом Поляковых». Адреса на конвертах писали разные люди. На одном — округлые, аккуратные буковки, на другом — угловатый мужской почерк. От конверта с округлыми буквами пахло духами. Почесав в затылке, я начал с него.

«Здравствуйте, уважаемый Валериан Витольдович! Меня зовут Лиза Полякова. Это меня Вы спасли от разбойников. Я узнала Вас по фотографии в газете и решила немедленно написать. Трудно найти слова, чтобы выразить Вам свою признательность. Сердце мое трепещет, когда вспоминаю случившееся. Меня могли убить или сделать того хуже. И тут появился неизвестный рыцарь…»

Я отложил пахнущий духами листок. Романтичная барышня, хотя ее можно понять. Ехала себе мирно, а тут рожи с револьверами. Барышни к такому не привыкли. Это в моем мире гоп-стоп не удивляет. Я вскрыл второй конверт.

«Здравствуйте, Валериан Витольдович! Дочь мне все рассказала. Вы поступили как благородный человек. Поляковы умеют быть благодарными. Я приглашаю Вас в гости. При оказии посетите нас, адрес Вы знаете.

Давид Соломонович Поляков, коммерции советник».

М-да. Подвели меня журналюги. И ведь не хотел светиться, да Карлович потащил. Распинался перед репортерами, живописуя подвиги зауряд-врача. Журналюги строчили в блокнотах и пыхали магнием. Неудобно было читать о себе. Ничего героического я не совершил. Отбил немцев? А куда было деваться? Операция Брусилову — обычное дело. В своем мире я такие не раз делал. Перед людьми неудобно. Венеролог косится. Ему под сорок, наград не имеет, а тут какой-то пацан вылез. Леокадия смотрит хмуро. По возращению мы обмыли награды. Стол накрыли шикарный. Я расстарался, накупив в Минске напитков и закусок — понимал, что народ надо угостить. Корзины тащили санитары, для того их брали. Люди радовались, поздравляли, а вот Леокадия морщилась. И петь отказалась, пришлось мне. Выдал «Акацию» и «Есаула молоденького», потом вспомнил любимую песню покойного отца.

Смерть не хочет щадить красоты,

Ни веселых, ни злых, ни крылатых,

Но встают у нее на пути

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах

Вот опять у нее на пути…[32]

Сказать, что песня впечатлила, означало ничего сказать. В этом мире о медиках не поют. А тут такие слова!

Сколько раненых в битве крутой,

Сколько их в тесноте медсанбатов

Отнимали у смерти слепой

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах

Отнимали у смерти слепой…

Присутствующие приняли песню на свой счет. Врачи, фельдшеры, сестры милосердия… Белые халаты у всех. У сестер, правда, чаще передники, но с некоторой натяжкой их можно признать за халаты. Мне устроили овацию и попросили повторить, затем потребовали списать слова. Не удивлюсь, если начнут распевать по всему фронту. Медиков в армии хватает, и они жаждут признания заслуг.

— Это вы сочинили! — сказал Карлович. — Не отпирайтесь! Все мы знаем, что вы человек скромный. Но только медик мог прочувствовать наш труд, лишенного внешнего героизма, но такой нужный людям. Кстати, что такое «медсанбаты»?

Я понял, что попал. Лопухнулся. Пить меньше надо.

— Медико-санитарный батальон — это вроде нашего лазарета, но с несколько иными полномочиями. Занимается оказанием первой помощи раненым, подготовкой их к эвакуации в госпитали, лечением легкораненых и легкобольных, проведением санитарно-гигиенических и противоэпидемических мероприятий в полосе действия воинского соединения, — выдал я справку. А куда денешься?

— И где ж такие батальоны? — заинтересовался надворный советник.

— Нигде, и это прискорбно. Появление таких частей помогло бы упорядочить помощь раненым.

— Хм! — сказал Карлович. — Вы можете изложить это на бумаге?

— Сделаю, — пообещал я.

Мы вернулись к приятному времяпровождению. Но назавтра Карлович напомнил, пришлось написать. Мудрить я не стал: списал структуру оказания медицинской помощи раненым в СССР. Она оказалась настолько хороша, что пережила Советский Союз. Карлович похвалил и предложил переслать предложения в Главное санитарное управление армии.

— Бесполезно, — сказал я. — Там светил медицины не слушают, а тут зауряд-врач. Сами говорили.

— Нельзя оставить такие дельные предложения втуне! — не согласился Карлович.

— Давайте отправим их Брусилову, — предложил я. — Генерал к нам благоволит, может, прислушается и решит попробовать в масштабах фронта. Полномочий у него хватает. Но вы тоже подпишитесь. Все-таки надворный советник и начальник госпиталя.

— Нет! — покрутил головой Карлович. — Я понимаю, что вы скромный человек, Валериан Витольдович, но на авторство не претендую. Подпишите вы, а я прибавлю рекомендацию.

Вот люди! В моем мире о таком бы не задумались. Там присвоить чужой труд в порядке вещей. Предложения мы отправили. Иллюзий я не питал, но совесть успокоил. Меня задрала местная система помощи раненым. Обидно, когда все видишь, а изменить — руки коротки.

Но что делать с письмами Поляковых? Оставить их без ответа? Сочтут высокомерным. Зачем ссориться с людьми, которые к тебе с душой? Кто вообще, эти Поляковы? Я подумал и решил обсудить это с дантистом. С Мишей мы сдружились. Ему нравилось уважительное отношение аристократа, мне — горячее желание дантиста учиться. Он буквально ходил по пятам, все выпытывая и пытаясь перенять. Многое у него получалось, парень способный. Будет из него хирург! Да и возрастом мы практически одинаковы: Миша на пару лет старше. Оба не женаты — интересы совпадают. Я подумал и зазвал его в гости. Накрыл в своей комнатушке холостяцкий стол: соленые огурцы, хлеб и колбаса. Водка — само собой. Все взял у Кульчицкого. Он дал без звука — отказать орденоносцу?

Миша принял приглашение с удовольствием. Помимо лестного факта посидеть со столом с аристократом и кавалером орденов, его, наверняка, привлекла возможность поговорить о медицине. В этом отношении его хлебом не корми. Но тут он просчитался.

— Ты знаешь такого Полякова? — начал я, после того как мы выпили и закусили.

— Которого? — спросил он, жуя огурец. — Их много.

— Давида Соломоновича.

— Кто ж его не знает? — усмехнулся Миша, цепляя вилкой кусок колбасы. — Самый богатый человек края. Банки, фабрики, железные дороги. Четверо сыновей, которые давно при делах, и дочь на выданье. Такая красавица! — Миша закатил глаза, не забывая жевать. — Я интересуюсь, с чего это вы, Валериан Витольдович, любопытствуете?

Он ухмыльнулся. По русски Миша говорит правильно — университет за плечами, но порой сбивается на местечковый говор.

— Давид Соломонович приглашает меня в гости.

Вилка выпала из рук Миши. Следом на застеленный газетой стол шлепнулся непрожеванный кусок колбасы.

— Вы шутите?

— Какие шутки?

Я достал из кармана письмо Полякова и протянул Мише. Чего таить, раз начал? Перед тем, как взять письмо, Миша вытер руки о штаны. Местечковость у него не только в словах. Лист он развернул благоговейно, словно святыню. Пробежав строки глазами, перечел во второй раз.

— Это не письмо, Валериан Витольдович, — сказал, возвращая бумагу. — Это пропуск в рай. Если Давид Соломонович хочет отблагодарить, я не нахожу слов, чтобы это описать. За свое будущее можете не волноваться.

— Да ну? — не поверил я.

— Валериан Витольдович! — он прижал к груди. — Я понимаю, что вы аристократ, и смотрите на таких, как Поляков, как раввин на выкреста. Но Давид Соломонович человек слова — всегда делает, что обещает. Он заботится о работающих на него людях: им хорошо платят и не выжимают соки, как другие. Работать на Полякова — мечта многих. Его уважают даже в Москве. Императрица наградила его орденом и даровала чин, а ведь он даже не выкрест — остался иудеем.

— Не знал, — повинился я.

— Понимаю, — кивнул он. — Вы лечили его дочь?

— Не довелось. Я ей немножко помог.

— Как?

Взгляд его умолял.

— Защитил от босяков. Они пристали к Лизе на улице. Я увидел и вмешался.

— Почему там не оказалось меня?! — простонал Миша. — Босяков было много?

— Трое.

— Я бы бросился как лев! Чего они хотели от Поляковой?

— Немножко пограбить.

— У них было оружие?

— Нож и револьверы.

— Гм! — сказал Миша. — Со львом я немножко поторопился, хотя все равно бы вмешался. Как вы справились?

— У меня был пистолет.

Чего скрывать? Про пистолет Миша знает, мы даже стреляли вместе. В Минске я прикупил патронов. Они здесь свободно продаются, можно и оружие приобрести. Никому нет до этого дела. Это не в моем мире, где государство боится вооруженного гражданина.

— При возможности обзаведусь, — пообещал Миша. — Ранее я считал, что пистолет доктору не нужен. Вы меня убедили. Ах, Валериан Витольдович, везучий вы человек!

У меня было другое мнение, но спорить бесполезно — Мишу понесло:

— Оказать такую услугу Полякову! Уж он-то отблагодарит!

— Как?

— Например, купит вам клинику. Не стесняйтесь просить! Вы замечательный хирург, у вас будет много больных, разумеется, после войны. Если выйдет, вспомните обо мне, — не вставая со стула, Миша отвесил поклон. — Почему б иметь в клинике зубоврачебный кабинет? Буду рад трудиться рядом.

— Тогда не дантистом, а анестезиологом.

— Это кто?

— Врач, усыпляющих больных для операции. Вы это отлично умеете.

— Благодарю! — кивнул Миша. — Приятно слышать это от вас.

— Выпьем! — предложил я.

Возражений не последовало. Будущий владелец клиники и его анестезиолог (или дантист) хлопнули по чарке и закусили. После третьей Миша порозовел и задумался. Он бросал на меня загадочные взгляды и о чем-то размышлял.

— Скажите, Валериан Витольдович, — начал, придя к какому-то выводу. — Стесняюсь спросить, но если мы с вами друзья… Что вам сказала мадмуазель Полякова?

— Ничего. Мы не успели поговорить. Я отвез ее к дому и распрощался.

— Зря, — покачал головой Миша. — Следовало зайти. Но, может, она прислала письмо?

— Было, — не стал я таиться. — Поблагодарила за помощь.

Глаза Миши приняли умоляющее выражение. Я подумал и достал пахучий листок. Ничего личного там нет, одни лишь вежливые слова. Миша выхватил письмо из моих рук и буквально вгрызся в строчки. Вернув письмо, встал и одернул гимнастерку.

— Валериан Витольдович, я ваш до скончания века!

— Это с чего? — удивился я, не переставая жевать.

— Поляков хочет вас зятем.

Вилку я удержал, а вот куском подавился. Подскочивший Миша хлопнул меня по спине. Кусок выскочил из горла, и я его благополучно прожевал.

— Благодарю! — сказал я, кладя вилку. — В другой раз так не шути.

— Какие шутки? — прижал он руки к груди. — Это чистая правда.

— Сядь! — сказал я. — И объясни толком.

— Все просто, Валериан Витольдович, — начал он, устроившись напротив. — Поляковы происходят из местечковых евреев. Дед у них был сапожником, отец выбился в купцы. Поляков и его братья приумножили состояние. Они богаты, но не приняты в высших кругах. Аристократы смотрят на них с презрением: дескать, выскочки из жидов. Давида Соломоновича это задевает. Он из кожи лезет, пытаясь доказать, что не хуже других. У него русская фамилия и прислуга, он открывает школы для русских детей и помогает бедным студентам. Большинство из них — русские. Только все зря. Потому он ищет аристократа для дочери.

— Он тебе это сам сказал?

— Я еврей, Валериан Витольдович, — хмыкнул Миша. — И мы хорошо знаем, чем дышат соплеменники. Тем более такие, как Поляков.

— Пусть так. Но где он, а где зауряд-врач?

— Вы плохо знаете евреев, — улыбнулся Миша. — Это русской знати вы не интересны. Она ценит богатство и положение в обществе. Евреи смотрят иначе. Врач у них уважаемый человек, а вы еще сумели отличиться. К тому же родственник королей.

— Откуда знаешь? — удивился я.

— Из Бархатной книги. Нашел ее в библиотеке. Мне интересно, с кем я сотрудничаю.

М-да. Не один я роюсь в этих развалах.

— Аристократов в России вагон.

— Не скажите! — покрутил головой Миша. — Они, таки, есть, но не все подходят. Богатые Лизу не возьмут, она для них безродная жидовка. Остаются бедные из разорившихся. На первый взгляд выбор есть, но если внимательно посмотреть… Разоряются бездельники, которые проматывают отцовское наследство. Карты, вино, женщины… За такого Поляков дочь не отдаст. Бездельник и приданое промотает, и жизнь дочке испортит. Мы, евреи, любим детей, Поляков в этом отношении не исключение. Он желает Лизе счастья. А теперь давайте смотреть, — Миша вытянул ладонь с растопыренными пальцами. — Вы аристократ древнего рода, — он загнул мизинец. — У вас нет родственников, которые захотят денег Полякова, — последовал безымянный палец. — Свое наследство вы не прокутили, а потратили на образование. В глазах такого человека, как Поляков, это мудрый поступок, что опять-таки говорит в вашу пользу, — он загнул средний палец. — У вас нет предубеждения насчет евреев, и я тому пример. Чтобы русский аристократ угощал какого-то жида… — он дернул плечом и загнул указательный палец. — И, главное, вы нравитесь мадмуазель Поляковой. Это видно из ее письма.

Он сжал кулак и победно потряс его перед моим лицом. Еще один энтузиаст! Перед командировкой в Сирию мы выпивали с другом — тем самым любителем пострелять. И он на полном серьезе предложил мне стать президентом России.

— Путин пошел на последний срок, — объяснил, махнув вилкой. — К тому же он старый, пенсию заслужил, — друг ухмыльнулся. Для него, бывшего офицера, пенсионная реформа была не актуальна, но свое отношение к ней он скрывал. — Ты подходишь идеально. Не старый, умный и заслуженный. Врач и к тому же офицер. Все конфликты прошел, начиная с девяностых.

— Жора! — сказал я. — Я понимаю, что мы хорошо сидим, и пришло время поговорить о политике. Но я мозги пока не отпил. Какой из меня президент? Кто меня туда пустит?

— Ты не прав! — замотал головой Жора. — Мы сможем. Организуем предвыборную кампанию. У меня есть деньги, да друзья помогут. Надоели эти рожи! Пусть придет нормальный человек, который будет думать о людях, а не о кремлевских блядях. Взять закон об оружии. Почему любой негр в Америке может пойти и купить ствол, а нам это запрещено? Чем мы хуже?

— Почему не сам? — перевел стрелки я. — Ты званием старше и орденов полная грудь.

— Нет, Игорь! — покачал он головой. — У меня харизмы не достает. У тебя ее море. Помню, как лечился у вас. Больные замирали, когда ты в палату входил, хотя были выше званием. Медсестры и врачи тебе в рот смотрят.

— Я не начальник.

— Потому что сам не захотел. Для тебя важно оперировать. Пора это прекращать. Хирургов и без тебя хватит. Стране нужен порядочный руководитель…

Жора развивал эту мысль, и мне не удалось сбить его с темы. Хорошо, что мы сидели вдвоем. Послушать со стороны — клиника. Военный пенсионер предлагает другому почти пенсионеру стать президентом России. Да еще так, будто пост у него в кармане. Убедить Жору не получилось, и я улетел в Сирию кандидатом в президенты — в глазах Жоры, конечно. До предвыборной кампании дело не дошло — помешали игиловцы. И вот еще энтузиаст нарисовался.

— Что ж, — сказал я. — Отец согласен, невеста — тоже. Осталось уговорить жениха.

Миша глянул на меня с изумлением.

— Не хотите жениться на Поляковой?

— Вообще ни на ком. Идет война.

— Почему не позаботиться о будущем?

— А оно у меня есть? Не сегодня-завтра в лазарет может прилететь снаряд, или германцы прорвутся. Один раз их удалось отбить, но кто поручится за второй? Я чудом выжил после операции. Какая свадьба, Михаил Александрович? Забудем о Поляковой! Выпьем водки, закусим этой чудной колбасой и поблагодарим Бога, который даровал нам этот счастливый день. Потому что второго может не случиться.

Я прокашлялся и запел:

— Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь…[33]

Гениальные слова! Прежде я этого не понимал. Жил так, будто впереди вечность. Мина боевиков убедила меня в обратном. Наша жизнь — миг, а мы мотыльки, которые вывелись из куколок, и порхают в воздухе, не понимая, что грядет закат, и они осыплются на землю, как фантики от конфет. Что может планировать человек, если он смертен внезапно, как говорил один литературный герой? И был прав.

В глазах Миши отразилось разочарование. Я только что растоптал его светлую мечту. Аристократ женится на Поляковой и получит доступ к баблу. Купит клинику, и возьмет Мишу к себе. Дантист из местечка переберется в большой город. А чем заплатит за это аристократ, Мише все равно. Не понимает, что Лиза выросла в богатой семье, потому избалована и капризна. Выносить мозг мужу будет по малейшему пустяку, напоминая, как его облагодетельствовали. Мы это проходили. Мой бывший тесть был генералом…

— Но вы, все же, навестите Поляковых.

Миша изо всех цеплялся за мечту. Киваю. Зачем огорчать хорошего человека?

— Если не прогонят.

— Вас? — Миша прижимает руки к груди. — О чем вы, Валериан Витольдович?! Вас все любят: врачи, сестры, раненые. Даже Кульчицкий благоволит. Вот дал выпить и закусить, — Миша указывает на стол. — Мне даже бесполезно просить. Николай Карлович к вам, как к сыну. А я? Кому нужен бедный еврей?

Глаза у него влажнеют. Началось. Наполняю чарки.

— Хочу выпить за вас, Михаил Александрович! За вашу светлую голову и золотые руки настоящего врача. За то, чтоб мы пережили эту войну, и вернулись домой.

Миша улыбается и берет чарку. Глаза подсохли. Человеку нужно, чтоб его хвалили. А вернуться — это хорошо. Мише есть к кому, у него мать и сестры. Это у меня никого.

— Будем!..

* * *

— Таким образом, применение стента при операциях на разорванных сосудах может спасти раненого. Разумеется, если помощь не запоздает. Но стенты можно применять и в других целях. Например, при аневризме сосудов, или их засорении отложениями. Сегодня такие операции не проводят. Но о них позже…

Смотрю в зал — он полон. Пришли даже репортеры. Им-то что нужно? Скольжу взглядом по лицам. Седина, аккуратные бородки, мундиры… Заслуженные военные врачи с большой практикой. Я для них мальчишка. В устремленных на меня взглядах читается недоверие.

— Я взял на себя смелость сделать несколько образцов стентов. Они изготовлены из платины. Этот металл не отторгается человеческим организмом.

Отхожу от кафедры и передаю коробочку Бурденко, который сидит в переднем ряду. Либезон сделал стенты. После чего отполировал и поместил в гнезда бархатной коробочки.

— Зачем? — удивился я.

— Должно быть красиво, — улыбнулся он. — Я же ювелир.

Стенты привлекают взгляд. Вытянутая сеточка из платины с ромбовидными отверстиями. Концы проволочек закруглены. Труд огромный. При этом Исаак Моисеевич ограничился авансом.

— Хочу внести вклад в науку, — объяснил мне. — Пусть все знают, что первые стенты в мире сделал старый Либензон. Не забудьте сообщить об этом в докладе.

Сообщу, конечно, не жалко. Коробочка пошла по рукам. Некоторые из врачей достают стенты и внимательно рассматривают. Надеюсь, я их заинтересовал.

— Методика операций представляется такой…

Разворачиваю и вешаю перед кафедрой плакат с рисунками. Его склеили из листов бумаги. Рисовал я, сестры милосердия раскрашивали гуашью. Главной трудностью было эту гуашь отыскать. С трудом, но нашли. Сестры постарались — рисунки яркие и доходчивые. Не типографский оттиск, конечно, но для этого времени замечательно. Беру указку и начинаю показ. В задних рядах приподнимаются — плохо видно.

— Эти схемы я оставлю здесь, — успокаиваю любопытных. — Любой сможет их рассмотреть позже, а пока отвечу на ваши вопросы.

В зале встает немолодой врач. Седина в волосах, погоны надворного советника. Здесь все в чинах, я единственный зауряд-врач.

— У меня вопрос, коллега! Если правильно понял, вы ни разу не применяли стенты на практике. Но предлагаемая вами методика выглядит так, как будто используется давно.

М-да, мне этих зубров не обмануть. Впрочем, нечто подобное ожидалось.

— Я отрабатывал ее на трупах. Использовал различные материалы. В ходе экспериментов и сделал выводы, как о методике операций, так и форме и размерах стентов.

В зале кивают. Отработка на трупах — основной метод в этом мире. Некоторые из присутствующих смотрят с уважением. В условиях фронтового лазарета найти возможность для исследований… Хорошо, что Карловича нет в зале — при нем бы не прокатило. Понимаю, что врать нехорошо, но без этого не внедрить. Надо заронить идею. В медицине новшества приживаются тяжело. Катетеризация мочевого пузыря используется со времен древних египтян, но когда немецкий интерн Форсманн в 1929 году ввел катетер через локтевую вену в полость правого предсердия, доказав тем самым безопасность этой операции, его уволили из клиники и лишили возможности заниматься кардиологией. А сколько времени ушло на то, чтобы приучить врачей мыть руки! Доктора, который первым ввел это в практику, выгнали из больницы и затравили. Пожалуй, нет в мире более консервативной дисциплины, чем медицина, разве что образование. Но сейчас война, и востребованы открытия, на которые прежде не обращали внимания. Флеминг выделил пенициллин в 1928 году, но применять его стали в 1944-м. Шла война, и была масса раненых с гнойными инфекциями…

— Значит, вы не применяли стенты при операциях? — не отстает надворный советник.

— Не было такой возможности. Если представится — непременно использую.

— А риск?

— Раненый с разорванной артерией обречен. И если малейшая возможность его спасти…

— Вы уверены, что у вас получится?

Бурденко встает.

— Полагаю, у нас не оснований сомневаться в способностях Валериана Витольдовича. Он успешно прооперировал тяжелораненого командующего фронтом, у которого пуля повредила легочную артерию. Скажу честно, я б на такое не решился. А вот Валериан Витольдович не колебался. Думаю, нам следует поблагодарить его за это, а также за интересный доклад.

Зал аплодирует.

— Война — тяжелое испытание для страны. Но одновременно она дает возможность врачам ввести практику новые способы.

Николай Нилович знает, о чем говорит. В моем мире он отработал методику операций на головном мозге во время Первой Мировой и гражданской войн.

— А сейчас — обеденный перерыв.

Народ дружно встает. Бурденко жмет мне руку. Подходят другие врачи, благодарят. Один протягивает мне коробочку со стентами. Все на месте, ни один не заныкали. Хотя о чем я? Понятие чести в этом мире не пустые слова. Запятнать себя — катастрофа. Это в моем мире сплошь и рядом фальшивые диагнозы и лечение несуществующих болезней. Там назначают фуфломицины, которые помогают, как мертвому припарка, но зато приносят прибыль фармацевтам. Последних и вовсе нужно расстреливать через одного, после каждого первого. Здесь этого нет. От врача, ставящего фальшивые диагнозы, отвернутся коллеги, и он потеряет практику. После чего вешай халат на гвоздик.

— Валериан Витольдович, составите компанию? — интересуется Бурденко.

С огромным удовольствием!

Глава 9

Накаркал…

Конференция проходит в военном госпитале. Это удобно. Выслушали доклад, переместились в палату, осмотрели прооперированных. Затем вернулись и обсудили. Под конференцию отвели зал во флигеле, в самом госпитале свободных помещений не нашлось. Палаты здесь огромные, и они заняты ранеными. По возвращению из ресторана (мы же врачи, в трактирах не едим!) я увидел во дворе вереницу повозок с красными крестами на брезенте. Очередная партия с фронта. В Минск раненых доставляют на поездах, а затем распределяют по госпиталям и лазаретам — здесь их несколько. Санитары выгружали раненых, клали их на носилки и несли в здание. Там пациентов будут сортировать и формировать очередь на операцию. Госпитальные хирурги, принимавшие участие в конференции, отделились от нашей компании и потянулись к крыльцу — для них наступила горячая пора. Стали останавливаться и мы.

— Пройдемте в зал, господа! — вмешался Бурденко. — Продолжим работу. Если понадобимся, позовут.

Как в воду смотрел! После очередного доклада в зал вошел врач с пятнами крови на белом халате. Склонившись к Бурденко, что-то прошептал на ухо. Николай Нилович встал.

— Господа! У нас появилась возможность проверить на практике методику Довнар-Подляского. Среди раненых один с аневризмой — поврежден крупный сосуд. Ну, что, Валериан Витольдович? — он посмотрел на меня. — Готовы?

А куда денешься? Встаю.

— Готов, Николай Нилович!

— А мы посмотрим. Так! — махнул он залу, где начали вставать. — Все не пойдут. Не поместимся: в госпитале нет зала для показательных операций, это не университет. Предлагаю следующее: я отберу пятерых, а они поделятся впечатлениями. Согласны?

Легкий ропот возник и замер. Хоть и врачи, но люди военные: велели — сделали. Бурденко стал называть имена. Выбранные подходили к нам. Я обратил внимание, что они не молоды — наверняка Бурденко отобрал самых авторитетных. Среди вызванных был и надворный советник, достававший меня вопросами. На мгновение в груди поселилась паника. Опозорюсь! Но я подавил этот приступ. Справлюсь! Не такое бывало. Непривычно оперировать под присмотром, но переживу.

Выходим из флигеля. Доктор в окровавленном халате ведет нас к операционной. Пока все моют руки и облачаются в халаты, сую ему коробочку со стентами.

— Промыть и продезинфицировать.

Он кивает и исчезает с коробкой. Входим в операционную. Раненый лежит на столе. Он в сознании, и смотрит на нас со страхом и надеждой. Лицо бледное, губы посинели. Да он совсем юнец! Лет двадцать, не больше. Беру инициативу на себя и подхожу ближе.

— Как вас зовут?

— Иван Павлович Каретников, — отвечает слабым голосом. — Прапорщик 19-го пехотного полка. Я буду жить, доктор?

— Здесь лучшие хирурги фронта, — показываю на спутников. — Так что не волнуйтесь. Мы сделаем операцию, и вы поправитесь. У вас ведь счет к германцам?

— Да.

— Вот и оплатите. Да так, что им мало не покажется.

Раненый улыбается. Вот и славно! Врач должен излучать уверенность, тогда у больного нужный настрой. Это половина успеха операции.

— Маску!

Лицо Каретникова накрывают марлей. Госпитальный врач начинает капать на нее эфир. Беру руку раненого и контролирую пульс. Он частый, но не слабый. Парень держится. Это хорошо. Рука обвисает.

— Спит! — подтверждает местный анестизиолог.

Снимаю простыню с груди раненого. Повязка на груди выпирает бугром. Она промокла, пятно алого цвета. Артерия…

— Я буду ассистировать, — предлагает Бурденко.

— И я, — подходит надворный советник с бородкой.

Попробовал бы я отказаться! Киваю. Беру ножницы и разрезаю повязку. Отдираю от раны бинт. Кровь брызгает струйкой. Бурденко мгновенно тампонирует рану — профессионал. Над левым соском раненого — большая опухоль. Кровь из порванного сосуда вытекла в ткани, и они выпятились бугром. Здесь это называют аневризмой. Повреждена подключичная артерия — это к гадалке не ходи. Обильно мажу раневое поле йодом.

— Ланцет!

Кто-то подает скальпель. Разрезаю кожу и беру пилу. Мне нужен доступ под ключицей. Перепиливаю ее и развожу кости. Бурденко и надворный советник растягивают их в стороны. Чувствуется хватка опытных хирургов. Иду дальше — вот она, голубушка! Перехватываю артерию зажимом и осушаю рану. Смотрим… Осколок разорвал сосуд практически пополам. Попробуем сшить.

— Стенты!

Мне протягивают металлическую кювету со спиртом. На ее дне блестят сетчатые трубочки. Теперь, главное, чтобы подошли по размеру. Диаметр я заказывал наугад, ориентируясь, естественно, на крупные сосуды. Но они у людей разные. Разновидности стентов исчисляются сотнями. Но я в другом мире, и у меня нет возможности выбирать.

Беру подходящий стент и примериваю. Глаз не подвел — подошел практически идеально. Повезло прапорщику! Вставляю стент в сосуд, натягиваю разорванные края на сеточку. Беру нитку с иголкой и начинаю шить мелкими, частыми стежками. Штопка требует предельной концентрации и аккуратности. Хорошо, что лампа над столом яркая. Не бестеневая, как в моем мире, но куда лучше тех, что имеются в лазарете. Все-таки окружной госпиталь…

Заканчиваю с сосудом и отпускаю зажим. Привычно брызгают тонкие фонтанчики крови, которые постепенно замирают. Осушаю рану и зашиваю ее послойно. Теперь свести края распиленной кости и зафиксировать… Осталась аневризма. Надрезаю кожу и выпускаю кровь в подставленную кювету…

— Заканчивайте, Валериан Витольдович! — говорит Бурденко. — А мы с коллегами пройдем в кабинет начальника госпиталя, где обсудим увиденное. Закончите — присоединяйтесь!

Ушли. Теперь рана от осколка. Она сквозная, поэтому работы немного. Перед тем, как забинтовать, кладу ладонь поверх раны. Свечение. Сил не жалею — я обещал мальчику, что он выживет. У анестезиолога глаза по пятаку. Подмигиваю ему, бинтую рану и иду переодеваться.

Пробегавшая по коридору сестра милосердия подсказывает нужный кабинет. Дверь в него приоткрыта, доносятся голоса. Постучать? Поднимаю руку и внезапно слышу голос надворного советника:

— Поразительно! Вчерашний студент, а оперирует, как заправский хирург. Ни следа растерянности, ни одного лишнего движения! Точно знает, что делать. Если б не видел собственными глазами… Такое впечатление, что он держит ланцет в руках не один десяток лет.

Хм! Кажется, прокололся.

— Так вы согласны, Леонтий Иванович?

Это уже Бурденко.

— Да, Николай Нилович! Такой талант нельзя не поддержать.

— Тогда я готовлю письмо.

О чем они? Поколебавшись, стучу в дверь и толкаю ее. Так. Врачи в вольных позах сидят на стульях у письменного стола. Во главе его — грузный тип в мундире военного чиновника. На широком, серебристом погоне с зигзагом звезда и вензель. Статский советник. Он смотрит на меня с любопытством.

— Проходите, Валериан Витольдович! — улыбается Бурденко. — Присаживайтесь! — указывает на диван. Подчиняюсь. — Мы как раз говорили о вас. Операцию прошла блестяще, впечатления у присутствующих наилучшие, в связи с чем возникла идея. Вы ведь не доучились в университете?

— Да.

— Закончить будет проблемой — с Германией мы воюем. Слышал, что документов из университета у вас нет?

Киваю. Наверное, Карлович рассказал.

— Без них продолжить обучение затруднительно, да и время неподходящее: война. Мы с коллегами пришли к выводу, что учиться вам не нужно — вы состоялись как хирург. Однако диплом не помешает. До войны я служил профессором по кафедре оперативной хирургии Юрьевского[34] университета. Там ко мне хорошо относятся, но этого недостаточно. Я попросил коллег поддержать меня. Мы направим письмо руководству университета, в котором изложим ситуацию и попросим выдать вам диплом. Думаю, прислушаются. Не возражаете?

Нет, есть же люди! Не просил, даже в голову не приходило, а они подумали…

— Благодарю! Я…

Даже не знаю, как продолжить.

— Не стоит, Валериан Витольдович! — мягко говорит Бурденко. — Помогать таланту — наш долг. Ведь так, господа?

Господа кивают.

— К тому же университету лестно числить в своих выпускниках кавалера орденов. Еще и фотографию попросят для размещения на галерее лучших выпускников.

Он улыбается. Присутствующие смеются.

— Идем! — Бурденко встает. — Вернемся к коллегам.

Врачи один за другим покидают кабинет. За дверью меня берет под локоть надворный советник с бородкой.

— Валериан Витольдович, на пару слов?

Задерживаемся в коридоре.

— Меня зовут Леонтий Иванович Бубеннов. Я врач… — он машет рукой. — Это не важно. У меня к вам необычный вопрос. В Германии делают операции на простате?

— Да.

— Приходилось видеть?

— И оперировать.

Не вру. Удаление простаты мой конек. Сейчас их выпаривают лазером, но нередко показана открытая операция, например, при раке. В этом я и специализировался.

— Вам доверяли?

Глаза у него по пятаку, причем, местному, а он большой.

— Ничего сложного.

— Как?! — Бубеннов еще не пришел в себя. — Сложнейшая операция. Вскрыть брюшную полость, разрезать мочевой пузырь, удалить железу, затем все зашить…

— Зачем через пузырь?

— А как же иначе?

В его глазах изумление.

— Можно через промежность.

— Поясните.

— Полагаю, гинекологическое кресло вы видели?

Кивает.

— Нечто подобное. Пациент лежит на спине. Ноги подняты вверх и разведены, открывая доступ к промежности. Через нее входим в брюшную полость и удаляем простату. Она ведь рядом.

— Никогда бы не подумал, — бормочет он. — И каков результат этих операций? Осложнений много?

— Примерно у каждого четвертого.

— Что конкретно?

— Например, ретроградная эякуляция.

— То есть?

Не знают…

— При половом акте сперма забрасывается в мочевой пузырь. На самочувствие прооперированного это не влияет, но исключает возможность иметь детей.

— В нашем случае это не актуально, — машет он рукой.

Ага! Это «жу-жу» неспроста. Речь о конкретном человеке, причем, немолодом.

— Могут быть проблемы с мочеиспусканием. Не всегда удается наладить. Моча не задерживается в пузыре, и стекает постоянно. Но это поддается коррекции.

— То есть?

— Повторная операция, в этот раз легкая. Основное сделано.

— Спасибо! — он горячо жмет мне руку. — Коррекция, говорите? Думаю, мы об этом поговорим. А пока догоним коллег.

Странный он какой-то. Идем в зал, там я забываю о разговоре. Но назавтра, Бубеннов подходит ко мне.

— Могу я вас похитить, Валериан Витольдович? Надо осмотреть одного пациента. Понадобится ваша консультация и, возможно, помощь.

— А как же конференция?

— Я поговорил с Николаем Ниловичем, он не возражает.

Ну, и ладно. При всем уважении к местным хирургам, слушать их тоска. То, что здесь выдается за открытие, в моем мире уже забыли. Врачи, понятное дело, не виноваты, но что есть, то есть.

Выходим за ворота госпиталя и садимся в автомобиль. Ого! Редкое средство передвижения в этом мире. На них ездят чиновники и офицеры в чине не ниже генерала. Кто же пациент? Автомобиль доставляет нас к дворцу губернатора. Здесь размещена ставка верховного главнокомандующего. Неужели? Догадка подтверждается. Бубеннов через пост охраны проводит меня к главному кабинету. Перед ним останавливается.

— Валериан Витольдович! Надеюсь на вашу скромность.

Понятно.

— Могли бы и не говорить. Понятие врачебной тайны мне известно.

— Извините! — смущается он и толкает дверь кабинета. — Прошу!

Большая приемная, за столом в центре восседает капитан с аксельбантами. Адъютант, это к гадалке не ходи. При виде нас вскакивает.

— Нас ждут! — бросает Бубеннов.

Адъютант мотает головой. Входим в кабинет. Из-за стола встает невысокий, плотный генерал с пышными усами. Лицо знакомое, видел его в газетах.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Не тянитесь так! — улыбается генерал. — Это не официальное представление. Леонтий Иванович мне уши прожужжал про даровитого хирурга, легко делающего сложнейшие операции. Правда, не ожидал, что вы так молоды.

— Это поправимый недостаток, ваше высокопревосходительство!

Алексеев, а это он, смеется. С чувством юмора у генерала хорошо.

— Обращайтесь ко мне без чинов. Сегодня я ваш пациент.

— Понял, Михаил Васильевич. Мне нужно вас осмотреть.

Объясняю, как. Генерал морщится, но не возражает — видимо, уже приходилось. Леонтий Иванович убегает и возвращается с медицинской сестрой. Та несет в руках тазик и кувшин с водой. Через плечо переброшено полотенце. Через неприметную дверь в кабинете входим в небольшую комнату. Медицинский шкафчик со стеклянной дверцей, кушетка, накрытая простыней, медицинская «утка» на полу. Похоже на смотровую. Замечаю на полке в шкафчике резиновые катетеры на салфетке. Все ясно. Здесь генералу помогают опорожнить пузырь.

— Михаил Васильевич, приспустите шаровары с кальсонами и обопритесь руками о кушетку.

Генерал подчиняется. Несмотря на серьезность ситуации, в голову лезут фривольные мысли. Главнокомандующий армией России стоит со спущенными штанами — не каждому дано видеть. Заставляю себя принять строгий вид. Вазелин на палец, и им — в задний проход. Морщитесь? Брезгливые хорошими врачами не бывают.

— Я буду немного давить. Потерпите!

Так… Правая доля — гладкая, левая — аналогично. Обе очень большие. Аденома предстательной железы в запущенной форме. На рак не похоже, хотя утверждать нельзя. Необходима биопсия, но как ее сделать? Нет УЗИ, необходимого инструмента, гистологическое исследование провести некому. Про компьютерный томограф молчу. Мою руки и исследую лимфоузлы. Не увеличены.

— Боли в спине есть?

— Бог миловал.

Замечательно. Метастазы от рака простаты идут в позвоночник и печень. Те начинают болеть. У пациента этого нет. Если рак, то в начальной стадии, а это благоприятный прогноз. Оперировать необходимо. Алексеев, выглядит неважно, измучен болезнью. Мочится исключительно через катетер. И как он терпит?! Алексеев застегивает шаровары.

— Нужно удалять железу, Михаил Васильевич! Ждать более нельзя.

— Возьметесь?

Испытующе смотрит на меня. Делаю уверенное лицо — нельзя показать сомнение.

— Возьмусь.

— Приходилось делать такие операции?

— Неоднократно.

— Заграница, — бормочет он. — И здесь нас обскакали. Как долго идет выздоровление?

— Дня через три начнете вставать. Через десять вернетесь на службу.

— Так быстро?

— Операция несложная.

— Мне говорили другое. Что ж, согласен. Когда приступим?

— Через два дня. Нужно подготовиться.

— Договорились!

Прощаемся. В коридоре Бубеннов останавливает меня.

— Не подведите меня, голубчик! Валериан Витольдович, сейчас все зависит от вас!

Сколько раз это слышал! Разный люд приезжал к нам в госпиталь, заносило и важных чинов. Их окружение считало своим долгом накачать врача перед операцией. Пусть, дескать, проникнется. Эти идиоты всерьез считали, что так будет лучше. В ответ я предлагал поискать другого хирурга. Обычно отставали, хотя начальник госпиталя злился.

— Трудно промолчать? — выговаривал мне. — Это сволочь злопамятна. Третий раз заворачивают твое представление на должность. Давно был бы моим заместителем и подполковником. Язык у тебя как рашпиль!

Характер и того хуже. Не умею я лебезить перед начальством. Да и зачем? Я из тех, кого называют «работяжка». В высокие кабинеты не рвусь. Чем ниже в должности, тем больше свободы, хотя многие считают иначе. Для меня главное хорошо делать свою работу, и это удавалось. На операции в наш госпиталь приезжали издалека.

— Не волнуйтесь, Леонтий Иванович! Все будет хорошо.

— Завидую вашей уверенности, хотя слышать это приятно. Что потребуется от меня?

— Для начала — оборудование. Кое-что придется сделать…

* * *

Посещением главнокомандующего сюрпризы не закончились. В госпиталь я вернулся на извозчике. Автомобиль забрал Бубеннов — умчался заказывать оборудование. Пообещал, что сделают его в оружейной мастерской — чертежами я его снабдил. Пусть шуршит! Гинекологическое кресло — это не совсем то, что нужно при операции на простате. Глядишь — и в практику войдет. Покойный отец рассказывал, как мучились люди с аденомой в его время. Это страшно, когда человек не может нормально помочиться. Переполненный пузырь давит на внутренние органы, вызывая страшную боль. Спасает катетер, введенный в мочеиспускательный канал. Представьте, что вам засовывают его туда по нескольку раз в день! Для этого нужно жить в больнице или иметь личную медсестру. Не у каждого есть такая возможность, о дискомфорте помолчу. Помогала операция, но она была тяжелой. Путь к железе через мочевой пузырь давал большую летальность. Врачи искали методы. Для начала за границей додумались удалять простату через мочеиспускательный канал с помощью специального зонда-ножа. Ее назвали «операцией Де Голля». По слухам, прославленный генерал был в числе первых, к кому ее применили. Счас! Ни один врач в здравом рассудке не станет оперировать президента страны, используя непроверенный метод. Де Голь просто оказался самым известным пациентом. Методика развивалась, появились лазеры. В моем времени аденомэктомия — рядовая операция, удаление аппендицита, порой, сложнее. Но здесь по-другому.

Завершился второй день конференции. Попрощавшись с коллегами, я вышел за ворота. Стоял теплый летний день. Отказавшись от извозчика, я пошел к гостинице. Там у меня номер — сняли по моей просьбе. В переполненном городе это не просто, но Бурденко хирург-консультант фронта, здесь это величина. Можно было остановиться у Леопольда, но я не захотел. Это Карлович ему друг, а я никто. К тому же врач любопытен. Начнет выспрашивать про Германию, сразу проколюсь. И без того косяков набросал — не собрать.

На улице было оживленно. Спешили по делам прохожие, гуляли няньки с детьми, что узнавалось по одежде — куда более скромной, чем у воспитанников. Катили по булыжной мостовой коляски — кабриолеты или ландо. Не разбираюсь я в этом. В том мире у меня был автомобиль хэтчбек — так звали этот тип кузова. Мне он нравился…

— Валериан Витольдович?..

Девичий голосок. Это кто? Оборачиваюсь. Меня догнала открытая коляска, запряженная парой лошадей. На сиденье — барышня. Кремовое платье в кружевах, такого же цвета шляпка с большими полями, прихваченная лентой под подбородком. Из-под полей на меня смотрели глаза — большие, черные под ресницами-опахалами. Знакомые глаза…

— Здравия желаю, Елизавета Давидовна!

— И вам доброго вечера! — улыбается девушка. Хм! А зубки у нее — мечта стоматолога. Не в смысле выдрать и заменить, а для рекламы кабинета. И остальное хоть куда. Нежный подбородок, тонкие черты лица… Есть в юных семитках какое-то особое очарование. С возрастом оно проходит, но сейчас — смерть мужчинам. Той ночью я ее толком не рассмотрел — не до того было, а вот сейчас дошло.

— Ехала мимо, смотрю, вроде вы идете, — продолжила Полякова. — Случайно получилось.

Так я и поверил! Дочка местного олигарха случайно катается у военного госпиталя. Самое место для прогулок.

— Решилась окликнуть. Я вас не фраппировала[35]?

— Как можно, Елизавета Давидовна? Рад вас видеть.

— Я вас тоже. Не составите компанию?

— С удовольствием.

Забираюсь в коляску.

— Трогай, Фрол!

Ага, это мой крестник. Оправился, значит. Как его голова? Под фуражкой не видно. Здесь все ходят в головных уборах, даже летом. Женщины носят шляпки или платки — в зависимости от положения в обществе. Кучер щелкает кнутом. Лошадки повлекли повозку по мостовой.

— Прочла в газетах, что вы приехали в Минск на какую-то конференцию, где выступили с докладом, — продолжила Полякова.

Теперь понятно. Узнала и решила навестить. Но прямо сказать это нельзя — неприлично. Нравы здесь патриархальные.

— Меня пригласили.

Полякова укоризненно смотрит на меня. В глазах невысказанный вопрос: «Мы, ведь, тоже приглашали?» Пожимаю плечами. Лицо Поляковой грустнеет, но очарования не теряет. В ее возрасте это невозможно.

— Останови, Фрол! Мы погуляем.

Понятно: не хочет говорить при кучере. Коляска замирает у входа в сквер. Деревянная ограда из реек, тенистые деревья. Соскакиваю на мостовую и протягиваю Поляковой руку. Она у меня в перчатке. Я в парадном мундире с орденами — все же Минск приехал. А ордена снимать здесь запрещено: наградили, так носи!

Полякова выпархивает из коляски и берет меня под руку. Так, парочкой, и заходим в сквер. Людей здесь хватает. Военные и гражданские, мужчины и женщины. Многие толпятся у небольшого фонтана, выложенного из камней. На невысоком постаменте — скульптура. Мальчик обнял лебедя, а тот фонтанирует струей из клюва.

Проходим мимо и углубляемся в аллею. Лиза ведет меня уверенно. В укромном уголке (хотя какой он укромный — сквер совсем небольшой) находим незанятую скамейку.

— Присядем?

— Как скажете.

Лиза устраивается на скамье и расправляет складки платья. Занимаю место сбоку. Она смотрит на меня. Черт! Какие у нее глаза!

— Вы получили мое письмо?

— Да.

— А от отца?

— Тоже.

— Но к нам не заехали.

— Не успел.

— А собирались?

М-да… Этой барышне палец в рот не клади.

— К чему этот допрос, Елизавета Давидовна?

— Вы не понимаете! — Глаза ее наливаются влагой. Тонкие пальчики мнут кружевной платочек. — С того вечера я сама не своя. Как вспомню этих разбойников… Вы явились, как ангел с неба и покарали нечестивцев, но затем исчезли. Мы хотели вас отблагодарить.

— Вы это сделали в письме. Ваш отец — тоже.

— Этого недостаточно. Вы заслужили награду.

— У меня есть, — касаюсь пальцами орденов.

— Это не от нас.

— Мне достаточно.

— Не хотите принимать нашу благодарность?

— Ничего особенного я не совершил. Проходил мимо и заметил женщину, которой угрожали ножом. Поступил, как должно офицеру и врачу. За такое не награждают.

Похоже, я ее обидел. Губки задрожали.

— Скажите честно, Валериан Витольдович! Вы не хотите принимать нашу благодарность из-за того, что мы евреи?

М-да…

— Причем здесь это? Врачи не делят людей по вероисповеданию. Когда перед тобой раненый, мысли о другом. Задеты ли важные органы, повреждены ли сосуды, удастся ли остановить кровотечение. А еврей он или, скажем, татарин, не имеет значения.

— Простите! — Она смутилась. — Я неправильно рассудила. Подумала: вы аристократ, а я дочь купца.

— И что?

— Аристократы презирают купцов, особенно из евреев.

— Я бедный аристократ, Елизавета Давыдовна. Состояния нет, на хлеб зарабатываю руками. С чего мне вас презирать? Да и времена изменились. Все эти титулы — чепуха. Важно, что ты представляешь собой — и только.

— Вы говорите, как бундовец!

— А это кто?

— Не знаете?

— Не имел чести.

— Есть такая организация — Бунд[36]. Они хотят изменить государственный строй через революцию. Упразднить монархию, устранить неравенство в обществе, для чего ликвидировать сословия и отобрать заводы и фабрики у богатых.

— Для чего?

— Чтобы отдать их народу.

— Каким образом?

— Не знаю. Они об этом не пишут.

— Потому что сами не знают. Это беда всех революционеров. Разрушить старое они мастера, а вот создать новое мозгов нет. Лучше б делом занялись. Например, получили образование и заняли достойное место, о котором мечтают.

— Евреям это трудно. Существуют квоты в университетах.

— Почему их ввели, знаете?

— Потому что мы другого вероисповедания.

— За это преследуют? У вас нет синагог и молельных домов? Евреям нельзя носить кипу?

Крутит головой.

— Квоты ввели на бесплатные места для отличников. Евреи занимали их, получали образование и уезжали за границу. Ведь там жалованье больше. В результате затраченные на обучение средства вылетали на ветер. Но зачем России готовить специалистов для других стран? За деньги — пожалуйста, там квот не существует. Со мной служит врач-еврей. Отличный специалист и хороший человек, мы с ним дружим. Михаил родился в бедной семье, но сумел окончить университет. Чтобы обойти квоту, принял православие.

— У нас таких считают предателями.

— В Бунде — правоверные евреи?

— Они вообще атеисты.

— А еще горлопаны и бездельники. Почему богат ваш отец? Он, что, грабил людей на дорогах?

— О чем вы?! Папа много трудится.

— В результате добился результата. Государыня пожаловала ему орден и чин. Любой дельный человек в нашем обществе сможет занять подобающее ему место. Главное, не лениться.

— Вы интересный человек, Валериан Витольдович. Не похожи на сверстников, говорите, как мой отец. Но у него годы за плечами, а вы совсем молоды.

Опять прокололся! И с чего меня понесло? Растаял перед красивыми глазами?

— Мне довелось многое повидать.

Кивает. Похоже, я вырос в ее глазах.

— Каким вы видите свое будущее?

Умная девочка! Другая б стала охать и просить рассказать о пережитом. Эта ж сразу к делу. Гены…

— Оно простое. Я врач, и мое призвание оперировать.

Звучит пафосно, но здесь этого не стесняются. В ходу громкие слова и проявление чувств. «Давайте восклицать, друг другом восхищаться. Высокопарных слов не стоит опасаться…»[37]Талантливый поэт еще во времена СССР почувствовал уходящую из общества искренность и призвал вернуть ее. Не услышали. В мое время отчуждение между людьми стало обыденностью. Даже между родственниками, если ты, конечно, не миллионер, а родня рассчитывает на наследство.

— Вам следует поговорить с отцом. Вы ему понравитесь.

Не ошибся: у девочки хватка. Миша прав: у Поляковых на меня планы.

— При удобном случае.

— Он представится завтра. Приходите к нам в семь часов вечера. Будет маленькое семейное торжество, вас будут рады видеть.

Попался! По лицу Лизы видно, что возражать бесполезно.

— Непременно буду.

— Слово офицера?

— Зауряд-врача.

— Это то же самое. До завтра, Валериан Витольдович! Проводите меня!

Подчиняюсь. Усаживаю барышню в коляску, а сам остаюсь на мостовой. Лиза смотрит удивленно.

— Садитесь, подвезу!

— Благодарю, но я прогуляюсь. Вечер больно хорош.

Поджимает губы — не понравилось. А вот не надо меня строить!

— Оревуар, мадмуазель!

Прикладываю ладонь к фуражке.

— Не забудьте, завтра в семь! Трогай, Фрол!..

Укатила. Неспешно шагаю по улице. А вот и гостиница. Первым делом в ресторан — проголодался. Кормят здесь изумительно. Заказываю окрошку, рябчика в брусничном соусе, бокал бордо. Не хватает только ананаса. Как там у поэта? «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!» В моем мире эти слова оставались актуальными со времен революции. Рябчик — это дорого. Здесь он дешевле курицы. Ту нужно растить, а рябчик кормится сам. И никой химии! От того и вкусен рябчик невероятно. Мне нравится этот мир. Не из-за еды, конечно, но и с ней тоже. Люди здесь искренние, даже не любят тебя явно. В моем мире гадили исподтишка…

В прекрасном настроении выхожу в холл гостиницы.

— Ваше благородие! — окликает портье. — Вам письмо. Просили передать.

Подхожу к стойке. Портье протягивает запечатанный конверт. На нем красивым почерком с завитушками (любят их здесь) выведено: «Господину Довнар-Подляскому». Это что? Поляков прислал приглашение? Вскрываю конверт, достаю листок, разворачиваю.

«Дорогой Валериан. Из газет узнал, что ты в Минске. Я тоже здесь. Давно не виделись, следует поговорить о наших делах. Я остановился в частном доме по улице Лодочной. Прислугу вечером отпущу, приходи, как стемнеет. Извозчика не бери — это недалеко от гостиницы. Найти меня можно так… Обязательно приходи! У меня есть, чем тебя порадовать. Будь осторожен, письмо обязательно сожги.

Твой друг Тимофей».

Твою мать! Физкульт-привет из прошлого донора. Это ж какие у него дела с этим Тимофеем, коли встреча тайная, а письмо следует сжечь? И вот что делать?

— Благодарю, любезный!

Даю гривенник портье, тот кланяется. Сую письмо в карман и иду к лестнице. Есть время подумать.

Глава 10

Вечером я покинул гостиницу через ход для прислуги. Постояльцы пользуются парадным, но там холл, портье и движение публики. Как в приличном отеле у прислуги отдельный вход и своя лестница, правда, без ковровой дорожки и дубовых перил. Меня не заметили. Поздно, прислуга ушла. Открыт ресторан, но он в другой стороне.

На душе было тревожно, идти не хотелось, но я пересилил себя. Рано или поздно прошлое догонит тебя. Это как тяжелая болезнь у нерешительного человека. Страшась диагноза, он избегает врача. В результате, болезнь прогрессирует и нередко приводит к печальному финалу.

Нужный дом я отыскал быстро — подсказка в письме помогла. Встал на улице и огляделся. Ни души, окна домов без света — обыватели спят. Здесь рано ложатся. В нужном мне доме окошко светилось — здесь не спали. Свет явно от керосиновой лампы — слишком тусклый. Электричества здесь нет — столбов на улице не наблюдается. В центре Минска они обвешаны проводами по самое не могу — по нескольку перекладин на каждом. Неизвестный мне автор письма выбрал жилье в глухом месте. Специально или так получилось?

Светила луна, и я осмотрел дом. Небогатое жилье. Не изба, конечно, но и не дворец. Рублен из дерева и обшит досками, насколько можно рассмотреть. Ворота деревянные, как и калитка. Я подумал и звякнул щеколдой. Обыватели нередко держат собак, которых выпускают во двор на ночь.

Никто не залаял и не загремел цепью. Пса нет или затаился. Подумав, я достал пистолет и загнал патрон в ствол. Не хватало, чтоб порвали штаны, других у меня нет. Пистолет сунул в карман. Случайного выстрела можно не опасаться. У этой модели предохранитель отключается, когда обхватываешь рукоять ладонью.

Открыв калитку, я прошел к крыльцу дома и постучал в дверь кулаком. Через несколько секунд в доме послышались шаги.

— Кто там? — спросил мужской голос.

— Я получил ваше письмо.

— Валериан?

— Да.

— Ты один?

— Ждете кого-то еще?

Загремел засов, и дверь отворилась. В проеме возник темный силуэт. На пару секунд он застыл, вглядываясь. В лунном свете я разглядел, как в руке незнакомца что-то сверкнуло. Похоже на оружие. Странно меня встречают.

— Проходи! — сказал незнакомец и отступил в сторону.

Я протиснулся мимо него и остановился в сенях. Позади лязгнул засов, и послышалось дыхание. Вперед незнакомец не прошел, контролируя меня со спины.

— Иди в комнату! — сказал негромко.

И я пошел. Из распахнутой двери впереди изливался свет, так что направление вопросов не вызывало. Через несколько шагов я оказался в большой комнате, где встал и осмотрелся. Обстановка внутри оказалась незамысловатой. Стол с двумя стульями, буфет кустарной работы, сундук и железная койка у противоположной стены. Дававшая свет керосиновая лампа разместилась на столешнице. На окнах висели занавески до половины рам, под ногами лежал домотканый половик. Небогатая квартирка.

— Садись! — велел незнакомец.

Я подчинился. Он устроился напротив, и уставился на меня. Я занялся тем же. Впечатления незнакомец не производил. Лет сорока, лицо невыразительное. Редкие волосы зачесаны назад, открывая обширные залысины. По такому лицу скользнешь лицу взглядом и забудешь. Одежда неприметная. Костюм-тройка с жилетом в крупную полоску, из треугольного выреза выглядывает белый воротник-стойка с тонким галстуком. По виду — мелкий служащий или коммивояжер. Впечатление о заурядности разрушали глаза. Глубоко посаженные, светлые до прозрачности, они смотрели на меня с хищным интересом. Их обладатель словно прикидывал: съесть меня сейчас или позже. Мне это не понравилось.

— Ну? — нарушил молчание незнакомец.

— Баранки гну! — не сдержался я. — Зачем звал?

— А ты обнаглел! — покачал он головой. — Думаешь, если получил эти висюльки, — он указал на мои ордена, — так можешь забыть обо мне? С каких пор ты врач?

— С таких! Чего нужно?

— Забыл, значит, — вздохнул он. — Придется напомнить.

Руки он держал под столом. Внезапно одна из них выпорхнула над столешницей, и в ней оказался пистолет. На меня глянул черный зрачок ствола.

— Руки на стол!

Я торопливо положил ладони на столешницу.

— Вот так лучше. А теперь рассказывай!

— Что?

— Все. Почему замолчал и перестать писать старому приятелю. Зачем объявил себя врачом и почему так нагло себя ведешь? Говори!

Я сглотнул. Вам приходилось сидеть под дулом пистолета? Нет? И не пробуйте! Хреновое ощущение.

— Видите ли, Тимофей…

— Зови меня Карл! — ухмыльнулся он. — Как тогда, в Германии. Помнишь, казино на Александерплатц? Хорошие были времена, — вздохнул он. — Продолжай!

— Я не помню прошлого. Утратил память вследствие тяжелой операции. Пережил клиническую смерть.

— Придумай что-нибудь получше! — хмыкнул он.

— Я сейчас кое-что покажу. Только не стреляйте! Мне нужно расстегнуть мундир и приспустить шаровары.

Пару секунд он пронзительно смотрел на меня, затем кивнул.

— Только медленно и без резких движений.

Я осторожно встал. Для начала снял пояс и повесил его на спинку стула. Затем расстегнул китель и замки подтяжек. Пробежался пальцами по пуговицам шаровар. В перчатках было неудобно, но снимать их я не стал. Спустив шаровары на колени вместе с кальсонами (трусов здесь нет), задрал нижнюю рубаху.

— Видите шрам?

Карл встал и перегнулся через стул. Ствол при этом смотрел мне в живот.

— Вижу! — наконец, сказал он и опустился на стул. — Жуткое зрелище.

— У меня был гнойный аппендицит. Отросток лопнул, его содержимое излилось в брюшину. Случился перитонит, и я умер. Меня отнесли в мертвецкую и накрыли простыней. Но я каким-то непостижимым образом очнулся. Это заметили и стали лечить. Я выжил, но утратил память. Доктор сказал, что это следствие кислородного голодания мозга. Не помню ничего: ни родителей, ни детства, ни обучения в Германии. О том, что я Довнар-Подляский, сказали в лазарете. Из бумаг узнал, что я вольноопределяющийся Могилевского полка седьмой пехотной дивизии. Возвращаться в траншеи не хотелось, потому выдал себя за недоучившегося врача. Мол, с началом войны сбежал в Швейцарию, откуда перебрался в Россию. Этому поверили — аристократы не врут. Поскольку медиков не хватает, меня оставили в лазарете. Вот и все.

— Хм! — сказал он. — Похоже, не врешь. Ложь я чувствую. Хотя чего-то не договариваешь. Выдать себя за врача сложно. Для этого нужно много знать.

— Пока лечился, читал медицинские книги. Они там были. Многое мне подсказали. Думаю, у меня талант.

Я потупил глаза. Карл расхохотался.

— Талант у тебя карты передергивать. Вот это ты делал с мастерством. И где только научился? Аристократ… На этом и попался.

Так вот откуда у донора ловкость пальцев… Меня это удивляло.

— Можно мне застегнуться?

— Давай! — кивнул он и положил пистолет на стол. Сработало. Человек со спущенными штанами не производит впечатления опасности. Я подтянул шаровары и заправил в них нижнюю рубаху. Китель оставил расстегнутым, пояс — на спинке стула. Закрепив подтяжки, занялся ширинкой. Карл наблюдал за этим с ухмылкой. Я застегнул подтяжки, сел и сделал вид, что поправляю одежду. Стол укрывал меня до середины груди, поэтому пистолет незаметно для Карла перекочевал за пояс под полой кителя. Теперь можно выхватить и стрелять, но спешить я не стал. Во-первых, Карл мог оказаться быстрее. Во-вторых, следует выяснить, кто этот тип, и что ему от меня нужно. Я вернул руки на стол.

— Поскольку ничего не помню, не расскажете, как мы познакомились? И какие отношения нас связывают?

— Отчего ж не рассказать? — кивнул он. — Для начала представлюсь. Майор генерального штаба Германской империи Карл Бергхард. Тимофей — мой оперативный псевдоним. В паспорте другое имя, но знать его тебе не нужно. Познакомились мы в Берлине, в казино на Александерплатц. Перед войной мы активно вербовали агентов среди подданных России. Обратили внимание на русского студента из аристократов, который жил на широкую ногу. Вино, женщины, игра в карты… Меня это заинтересовало. На первый взгляд, ты не представлял ценности. Не офицер, не богатый промышленник, и, тем более, не чиновник. Но мне понравились твоя наглость и обаяние. Ты легко сходился с людьми, имел массу приятелей. Я решил, что такой человек перспективен. Оставалось завербовать. Это оказалось не сложно. Я обратил внимание на твою удачливость в картах и подсел за игровой стол. Дальше просто. Тебя поймали на шулерстве. Скандал, угроза суда… Тут я и сделал предложение. Работа на Германский штаб или тюрьма и позорная депортация в Россию. Будущее тебя ожидало незавидное. Ты оказался умным человеком и согласился.

Его губы тронула улыбка. М-да… Сволочью был мой донор, да еще какой!

— Перед войной мы переправили тебя в России. Задание было простым. Поступить в армию и пробиться в офицеры, при этом желательно попасть в штаб. С первым ты справился, о чем сообщил в письме, но потом замолчал. Я даже подумал, что тебя убили. Война, — развел он руками. — И вдруг читаю: жив, здоров, да еще ордена получил! Удивил ты меня, Валериан. Эдакий зигзаг, — он изобразил движение рукой. — Ты ведь учился философии, а не медицине. И не в Мюнхене, как писали в газетах, а в Берлине.

Очередной косяк. Сколько их я уже упорол! Но кто ж знал?

— Господин Берхгард!..

— Лучше Карл, — перебил он. — Мы, ведь, друзья.

Он ухмыльнулся.

— Чем вы можете подтвердить ваши слова?

— Умный мальчик! — хмыкнул он. — Сейчас. Сиди тихо и не дергайся.

Он сунул пистолет в жилетный карман и прошел к буфету. Открыв створку, вытащил саквояж и принес его к столу. Поставив на пол, достал картонную папку. Развязав тесемки, зашелестел бумагами. Наконец, найдя нужную, поднес ее к моему лицу на вытянутой руке.

— Узнаешь почерк?

«Я, Валериан Витольдович Довнар-Подляский, настоящим подтверждаю, что получил от Германского генерального штаба 2000 (две тысячи рублей) в качестве платы за оказанные ему услуги. Мая, пятого дня, 1914 года от Рождества Христова. Подпись…»

Почерк каллиграфический. Красиво писал, сволочь!

— Убедился? — Карл-Тимофей сунул расписку в папку и завязал тесемки. После чего сел и сложил руки на груди. — А теперь поговорим. То, что ты пробился в врачи и спас командующего фронтом меняет ситуацию. Плохо, конечно, что стрелял в немецких солдат, но я могу это понять. Война… Драгуны не стали бы разбираться. Однако смерть их следует искупить. Твои ордена и нынешнее положение открывают новые возможности. Тебе надлежит перебраться в Минск и устроиться поближе к штабу фронта, возможно, Ставки. Нас по-прежнему интересуют сведения о российской армии. Дислокация частей, их перемещение, вооружение, планы командования. Сведения, как и прежде, будешь пересылать почтой.

— Попадусь. Письмо вскроют и прочтут.

— Не пользуйся военной почтой. Гражданские письма не вскрывает, тем более, заказные. Отправлять будешь на адрес и имя, который я продиктую — до востребования.

— Можно записать? Боюсь, не запомню. Или перепутаю.

— Хорошо, — сказал он, подумав. — Напишу. Но, запомнив, ты уничтожишь бумагу. Письмо сжег?

Я кивнул.

— С адресом поступишь также.

— А деньги?

— Узнаю Довнар-Подляского! — хмыкнул он. — Ничего не сделал, а денег требует. Ладно.

Он полез в саквояж и вытащил пачку денег.

— Здесь тысяча рублей, — пачка шлепнулась на стол. — Это аванс. По получению писем дам столько же. Если добытые сведения окажутся ценными, — он вновь поднял палец.

Я жадно схватил пачку и спрятал ее в нагрудный карман. Следовало играть роль. Карл покачал головой и полез в саквояж. Достав листок бумаги, положил его перед собой. Затем извлек карандаш.

Занятый этим, он не следил за мной, потому и не заметил, как в моей руке оказался пистолет.

— Не двигаться!

Он замер, лицо его вытянулось.

— Что за шутки, Валериан?

— Я не шучу. Пистолет заряжен и снят с предохранителя. Стрелять я умею. Теперь аккуратно, двумя пальцами, достань свой пистолет и отдай мне.

Бергхард поколебался, но подчинился. Пистолет он толкнул по столу в мою сторону. Я взял его левой рукой и, скосив взгляд, рассмотрел. Дерринджер, компактный, но смертоносный. Конструкция, которая переживет века. Как оружие последнего шанса был в ходу и в моем мире. Большим пальцем левой руки я взвел курок и направил дерринджер на немца.

— Что теперь? — спросил он.

— Напишем диктант. Бери карандаш!

Он починился.

— Что писать?

— Сим сообщаю, что я… Пиши имя и фамилию, указанные в российском паспорте, на самом деле являюсь майором Германского генерального штаба Карлом Бергхардом и занимаюсь шпионажем в России. Там много денег? — я указал пистолетом на саквояж.

— Совсем нет. Последнюю тысячу отдал тебе. Зря ты это затеял, Валериан!

— Посмотрим. Ты пиши.

— Зачем?

— Я заберу эту бумагу, и вы от меня отстанете. Ты, ведь, хочешь жить? Шпионов в России вешают.

— Думаешь сорваться с крючка? Не получится. Твое обязательство о сотрудничестве с германской разведкой хранится в генеральном штабе в Берлине.

Ну, до Берлина далеко…

— Пиши! Не отвлекайся!

Он послушно заскользил по бумаге карандашом. Я встал со стула и, не опуская пистолетов, подошел и остановился сбоку, как будто контролируя написанное. Он покосился, но промолчал.

— Что теперь? — спросил, закончив.

— Добавь: «в содеянном раскаиваюсь».

Он хмыкнул и склонился над листком. Быстро написал фразу, но точку поставить не успел. Ствол дерринджера ткнулся ему в висок. Карл дернулся, но опоздал. Хлопнуло, будто пробка из шампанского вылетела. Из раны вылетела струя крови, но я ждал этого, поэтому заранее отступил в сторону. На ладонь, державшую дерринджер, кровь все же угодила, испачкав перчатку. Не страшно, выброшу.

Бергхард ткнулся лицом в стол. Кровь из раны залила столешницу, запачкав исписанный листок. Не беда, кому нужно прочтут. Я взял руку Бергхарда и вложил в нее дерринджер, оставляя на нем отпечатки пальцев, затем отпустил. Пистолет стукнул о пол. Вот и все. В фильмах, которые я смотрел, так имитировали самоубийство. Надеюсь, прокатит. Сунув «браунинг» в карман, я стащил перчатку и проверил пульс немца. Мертв. Можно заняться собой. Я застегнул мундир и надел пояс. Проверил, не забыл ли чего? Все оказалось на месте. Дальше действовал, как автомат. Надев перчатку, достал папку из саквояжа и нашел в ней свою расписку. Скомкав, сунул в карман. Проверил, нет ли еще. Не оказалось. Зато нашлись расписки других агентов, и их оказалось немало. Я пробежал глазами листки. Ни фига себе! Начальник оперативного отдела штаба корпуса, высокопоставленный интендант, крупный промышленник, секретарь губернатора Минска… Шпионская сеть у Бергхарда оказалась обширной. Я-то думал, что он чванливый дурак. Не походил фриц на успешного резидента в моем представлении. Меня даже не обыскал. Хотя, что я знаю резидентах? Видел их в кино — и только. Времена здесь патриархальные, нравы незамысловатые, шпионские донесения шлют по почте. А как иначе? Телефонов мало, и они под присмотром, телеграф — тоже. Раций нет, портативных фотокамер не придумали. Мрак…

Насчет денег Бергхард не соврал — в саквояже их не оказалось. Ну, и ладно, не грабить пришел. Зато обнаружился пистолет. Маленький, никелированный, с накладками из слоновой кости на рукояти. Красивая игрушка. На накладке по диагонали выгравировано «Bayard». И с чего покойника тянуло к малышам? Мог бы и чего солиднее прикупить. Пистолет стоит недорого. Мой «браунинг» — 22 рубля, сотня патронов к нему — семь. Причем, патроны бельгийские, а не российского производства. Продавец в оружейном магазине на это особо упирал, дескать, российские ненадежны. Врал, конечно. На фронте российские патроны стреляют без проблем. С таких вот мелочей и начинается презрение к Родине.

Запасной магазин к «баярду» нашелся кармашке саквояжа. Я осмотрел патрон. Похож на мой от «браунинга». Позже разберусь. Я сунул «баярд» и магазин в карман. Опасаться нечего. Оружие здесь не регистрируют и не ставят на учет. Картотеки номеров нет, разве что на похищенные. Сомневаюсь, что этот «баярд» украли. Подарю кому-нибудь, например, Мише. Я его разочаровал, отказавшись жениться на Поляковой, будет компенсация. Кстати, о них. Завтра у меня визит, нужно подготовиться. Окинув прощальным взглядом комнату, я покинул дом, оставив все, как есть. Покойник обмолвился о прислуге. Завтра она придет и наткнется на труп. Побежит в полицию. Та явится и обнаружит папку с расписками. Как я понимаю здешние расклады, их передадут жандармам. Контрразведкой в Российской империи занимаются они. Кому-то здорово поплохеет. А вот нехрен торговать Родиной!

Угрызения совести меня не мучили. С чего? Бергхард завербовал донора, а не меня — это раз. Во-вторых, я убил врага России. Его все равно ждала виселица. Лучше, конечно, сдать жандармам, но сомневаюсь, чтобы я бы смог довести по адресу. Покойный был мужиком резким. Сиганул бы в переулок — и ищи его! Предположим, получилось бы, ну, и что дальше? Карл обо мне рассказал. Писать явку с повинной? Наказать, может, и не наказали бы, но клеймо шпиона повесили. Конец планам. А у меня они обширные. Собираюсь по мере возможности усовершенствовать врачебную практику в России. Если получится, спасу тысячи жизней. Причем, приличных людей, а не этой сволочи.

Улица встретила меня тишиной — выстрел внимания не привлек. Возможно, не слышали — стены у дома толстые. Вот и ладно. Быстрым шагом я дошел до перекрестка и свернул к набережной. Там порвал в мелкие клочки и спустил в реку расписку. Затем стащил и зашвырнул подальше в воду окровавленные перчатки. Запасные у меня есть. Вспомнив, похлопал себя по карману. Пачка Бергхарда оказалась на месте. «Все-таки ограбил!» — кольнула мысль. Я прогнал ее. Это не добыча, а трофей, взятый с риском для жизни. Ведь Карл мог меня застрелить. Повезло, что он не ждал подлости от легкомысленного юнца. И признание, которое он написал, успокоило. Карл не мог знать, что в этом теле — разум взрослого мужчины, да еще из другого мира. Заподозри он — и мне пришел бы конец, пистолет покойник выхватывал мастерски. Думаю, что и рукопашным боем владел, в отличие от меня.

Я передернул плечами. Не буду больше об этом думать. Вернусь в гостиницу и напьюсь. Закажу в номер бутылку коньяка. Заслужил…

* * *

Подполковник обвел взглядом стоявших перед ним офицеров.

— Напоминаю, господа: действовать быстро и решительно. Никто из подлежащих задержанию лиц, не должен уничтожить компрометирующие его бумаги, а также, не приведи Господь, покончить с собой. Подобное буду рассматривать, как серьезное упущение, которое повлечет суровые последствия. Обыск вести со всем тщанием — как на службе, так и по месту проживания задержанного. Нам нужны доказательства. С фигурантами, а также с их родственниками или сослуживцами вести себя решительно, но вежливо. Попытки вмешаться, пресекать. Вам ясно?

— Так точно, ваше высокоблагородие! — рявкнули подчиненные.

— Исполнять!

Офицеры сделали поворот кругом и один за другим вышли из кабинета.

— Задержитесь, Аркадий Матвеевич! — окликнул подполковник устремившегося следом штаб-ротмистра. — Ваша команда подождет. Не сбежит ваш интендант.

Офицер встал и повернулся к начальнику.

— Слушаю, ваше высокоблагородие!

— Без чинов! — сморщился подполковник. — У меня к вам приватный разговор. Присядьте!

Штаб-ротмистр подчинился. Подполковник заложил руки за спину и прошелся по кабинету.

— Вас ничего не удивило в истории с германским резидентом? — спросил, встав перед подчиненным.

— Удивило. Очень странное самоубийство.

— Вот! — поднял палец подполковник. — Резиденты — люди особые. Совестливых среди них нет, тем более, у германских офицеров. А он вдруг раздает деньги агентам, после чего пишет покаянную записку и пускает пулю себе в голову.

— Предполагаете?..

— Уверен. Бергхарда застрелили, выдав это за самоубийство.

— Кто?

— Один из тех, кого он завербовал.

— Почему не сообщник?

— Что ему делать в Минске? Бергхард справлялся один. Вон сколько народу завербовал! Это был агент, Аркадий Матвеевич, причем, из числа давних. Другого Бергхард не допустил бы к себе ночью. Покойный был осторожен — мы ничего не знали о нем. Мог шпионить долгое время, и не факт, что удалось бы разоблачить.

— Почему агент застрелил резидента?

— Догадайтесь? — улыбнулся подполковник.

— Бергхард ему угрожал. Обещал сообщить о нем контрразведке.

— Возможно, но, скорее всего, нет. Глупо. Разоблаченный агент сдаст резидента. Полагаю, дело обстояло иначе. Агент хотел выйти из игры и сказал это Бергхарду. Тому это не понравилось, и он стал угрожать. Тогда агент достал пистолет, заставил немца написать покаянную записку, после чего застрелил, обставив это как самоубийство.

— Если так, то он незаурядный человек.

— Именно, Аркадий Матвеевич, именно. Желал бы я познакомиться с ним. Жаль не получится.

— Почему?

— У нас нет зацепок. Никто не видел его приходящим или уходящим от резидента. Опрос обитателей соседних домов ничего дал. Прохожих на улице не случилось — время позднее. Кого прикажете искать? — подполковник развел руками. — И, главное, зачем?

— Не понял, Петр Семенович.

— А чего тут понимать? Кем бы ни был этот таинственный убийца, он сделал правильный выбор и отказался от сотрудничества с врагом. Заодно застрелил его.

— Лучше бы обратился к нам.

— Чтобы оказаться арестантом? Зачем это ему?

— Лицо, добровольно отказавшееся помогать противнику, освобождается от наказания.

— А репутация? Какое будущее ждет человека с клеймом шпиона, пусть даже бывшего? От него все отвернутся. Видимо, стрелку есть, что терять. Бергхарду не следовало упрямиться. В результате получил пулю.

— К счастью для нас.

— Не скажите Аркадий Матвеевич, не скажите, — подполковник вновь прошелся по кабинету. — Что скажут в Москве? На протяжении долгого времени в Минске действовали германская шпионская сеть, о существовании которой наше жандармское управление не подозревало. Вывод руководство сделает однозначный. Мы с вами поедем на Камчатку следить за благонадежностью эскимосов. Другим тоже не поздоровится. Вас это устраивает?

— Никак нет, Петр Семенович! Но что делать?

— Предположим, все обстояло иначе. От своих агентов мы узнали о германском резиденте. Дождались появления его в Минске, проследили перемещения, выявив связи, а в конце приняли решение задержать. К сожалению, резидент успел застрелиться. Однако бумаги остались. В результате мы раскрыли шпионскую сеть. За резидента нас отругают, конечно, хотя не больно — ситуация сложная. Трудно взять с поличным германского офицера. А вот за разоблаченную сеть обязательно наградят. Повышение в чине, ордена… Не откажетесь?

— Никак нет, Петр Семенович! Как можно?! Но что делать? Первыми покойника обнаружили полицейские. Они-то и вызвали нас. Вдруг проболтаются?

— С полицмейстером я договорюсь. Он человек умный, к тому же не без греха, — подполковник улыбнулся. — Слыхали историю с уничтожением разбойников на Еврейской улице?

— Читал в газете.

— Полиция выдала это за свою заслугу, затребовав награды и чины. Только это неправда. Не было там полицейских.

— Кто же застрелил разбойников?

— Офицер. Проходил мимо, когда тати остановили коляску и попытались ограбить пассажирку. Недолго думая, офицер достал пистолет и положил всех. После чего сел к жертве в коляску и отвез ее домой.

— Ловко! Кто ж этот молодец?

— Зауряд-врач Довнар-Подляский. Известная личность, между прочим. Говорят, талантливый хирург, Брусилова спас.

— Как вы узнали?

— От Полякова. Давид Соломонович пожаловался мне на засилье разбойников в Минске. Его дочь и была той нечаянной жертвой.

— Елизавета Давидовна?

— Она самая.

— Повезло этому хирургу! Желал бы я оказаться на его месте.

— У вас есть свое, Аркадий Матвеевич, и оно может статься куда выигрышней.

— Понял, Петр Семенович! Что требуется?

— Поговорите с другими офицерами. Обрисуйте им ситуацию и перспективы. Вас они послушают. Я, конечно, могу приказать, но лучше, если предложение поступит от вас. Вы с ними на дружеской ноге.

— Что могу обещать?

— Если задержание агентов пройдет гладко, и мы получим необходимые доказательства, то всех причастных к операции представлю к наградам. Кого к повышению в чине, кого — к ордену. Никого не забуду.

— Благодарю, Петр Семенович! — штаб-ротмистр вскочил и щелкнул каблуками. — Непременно поговорю! Полагаю, они согласятся.

— Вот и замечательно! А я навещу полицмейстера. Не задерживаю, Аркадий Матвеевич!

Штаб-ротмистр боднул головой и вышел. Подполковник снял фуражку с вешалки и водрузил ее на голову. «Ловок этот убийца! — подумал, выходя из кабинета в приемную. — Так обставить дело! Выстрел — и концы оборваны. Как на Еврейской улице», — он мысленно хохотнул.

Адъютант в приемной, завидев начальника, вскочил.

— Прикажите, голубчик, подать мой автомобиль, — приказал подполковник.

Офицер кивнул и выскочил из приемной. «Может этот Довнар-Подляский и есть тот агент? — подумал подполковник. — Больно ловок. Нет, — решил мгновением погодя. — Зачем немцу зауряд-врач? Что он может знать в своем лазарете? Связи не просматривается. Совсем разные случаи».

Вернулся адъютант, и подполковник забыл об этой мысли. Он так и не узнал, насколько близок был к разгадке.

Глава 11

В семь вечера извозчик привез меня на улицу, где стоял дом Поляковых. К воротам подъехать не удалось: дорогу загромождали экипажи. Кучера сидели на облучках или толпились у колясок. Все ясно: собственные выезды гостей. Содержать их — как автомобиль с водителем в моем мире. Не бедные гости у Поляковых…

— Далее не могу, — сообщил извозчик. — Звиняй, твое благородие!

— Держи!

Я протянул ему полтинник.

— Прибавить бы, — вздохнул извозчик. — На овес для кормилицы, — он указал кнутом на лошадку.

— Ей на овес или тебе на водку?

— Как можно?! — извозчик перекрестился. — Всей ей, родимой.

— Ладно, — сказал я и заменил полтинник рублем. Не буду жадничать. Лошадка у извозчика выглядит сытой, извозчик — трезвым. Пусть порадуются на пару.

Выбравшись на мостовую, я зашагал к воротам. У калитки меня встретил слуга в странном длиннополом сюртуке из зеленого сукна с позументами на груди. Ливрея? Вечер стоял теплый, и лоб слуги покрывали капли пота. Завидев меня, он поклонился.

— Чем могу служить?

— Зауряд-врач Довнар-Подляский, прибыл по приглашению Елизаветы Давидовны Поляковой.

— Проходите, господин офицер! — слуга отступил в сторону. — Вас ждут.

Даже так? Я пересек мощеный брусчаткой двор и поднялся по мраморным ступенькам монументального крыльца. Его украшали колонны с капителями. Привратник в зеленой ливрее распахнул передо мной тяжелую дверь с массивной ручкой из литой бронзы. Я вошел внутрь и оказался в большом зале. Тот был полон людьми. Важные господа в смокингах, дамы, разодетые в цветастые платья… Встречались подростки, принаряженные, но стоявшие чинно. Похоже, праздник семейный.

Гости, сгрудившись в кучки, что-то оживленно обсуждали, на мое появление не обратили внимания. Вот и славно. Подскочил официант с подносом, уставленным бокалами. В них исходило пузырьками шампанское. Я взял один и пригубил. Яркий, цветочный букет растекся по небу и языку. Брют, если не ошибаюсь. И какой! По сравнению с ним, в своем мире я пил мочу.

Встав у колонны, я разглядывал гостей. Большинство из них имели характерную внешность. Мужчины почти поголовно с животами, дамы — полные. Выдающие носы и черные (у некоторых — рыжие) волосы наводили мысль на принадлежность к определенной нации. Занесло меня в кагал[38]!

— Валериан Витольдович?

Я повернулся — Полякова. Незаметно подошла. На девушке было белое, атласное платье с неглубоким декольте, отделанном кружевами. Рукавов нет, их заменяют белые перчатки до середины плеча. В вырезе декольте сверкает бриллиантовым блеском изящное ожерелье. Такие же бриллианты украшали заколки, скреплявшие прихотливую прическу. Если прежде Полякова удивляла красотой, то сейчас она просто ослепляла. И вот что делать? Ручку поцеловать? Не приучен, да и бокал мешает.

— Здравствуйте, Елизавета Давидовна!

— И вам здравствовать! — улыбнулась она. — Спасибо, что пришли. Я, признаться, не надеялась.

— Это с чего? Я ведь обещал.

Смутилась и потупилась. Некоторое время мы молчали. Я заметил, что на нас поглядывают. Ну, да, гостей много, а тут дочка хозяина дома уделила внимание какому-то зауряд-врачу…

— Что у вас за торжество, Елизавета Давидовна? Вы не сказали.

— А зачем? — улыбнулась она. — Ничего особенного. Мне исполнилось девятнадцать.

М-да…

— Вы поставили меня в неловкое положение. Я без подарка.

— Вот и хорошо! — фыркнула она. — Зачем вводить вас в расходы? Пусть об этом думают они, — она кивнула на гостей и сморщилась: — Каждый раз одно и то же. Для меня станет подарком общение с вами.

Многообещающий аванс… Я не успел это обдумать, как подлетел лакей в ливрее:

— Елизавета Давидовна! Батюшка зовут!

— Извините, Валериан Витольдович! — вздохнула. — Сейчас будет самое скучное. Но мы с вами еще поговорим.

Она двинулась следом за лакеем. Тот подвел ее к дверям на противоположной стороне зала и испарился. Лиза вошла в них, но скоро появилась обратно — и не одна. Вместе с ней явился стройный мужчина во фраке с орденом на груди. Обильная седина в его волосах говорила о возрасте. Под руку мужчина вел полную женщину в пышном платье. Троица прошла к центру зала и остановилась. Шум, издаваемый гостями, стих. «Поляковы», — догадался я.

— Шолом, мои дорогие! — начал Поляков. — Я рад, что вы не побрезговали моим приглашением и пришли, чтобы поздравить дочь, — он обнял Лизу за плечи. — Кажется, вчера она еще бегала под столом. Вот такая маленькая! — он свел ладони, показывая. Гости вежливо засмеялись. — А теперь смотрите — невеста! Кому-то достанется счастье!

Гости захлопали в ладоши. Поляков поднял руку. Хлопки стихли.

— В соседнем зале ждет накрытый стол. Думаю, вы проголодались. Давайте поздравим Лизу и пойдем ужинать, пока не остыло, — он засмеялся. Гости угодливо поддержали.

— Прошу!

Поляков с женой отступили в сторону, Лиза осталась одна. Выскочившие неизвестно откуда лакеи поставили рядом стол на резных ножках. Гости зашевелились, выстраиваясь в очередь. Я с интересом наблюдал за действом. Вот подошла пара в сопровождении подростка лет четырнадцати. Глава семейства что-то сказал Лизе, поклонился и протянул узкую коробочку красного бархата. Лиза взяла, открыла и улыбнулась. Затем что-то сказала дарителям. Те отошли в сторону и стали обочь Поляковых. Выглядели они довольными. Интересно, что подарили? Ожерелье? Или золотые часики на таком же браслете? Здесь они стоят немалых денег.

Лиза положила коробочку на стол, церемония продолжилась. Я подумал и встал в конец очереди. У меня есть, что подарить имениннице. Необычная вещь для девушки, но полезная.

Очередь двигалась быстро. Похоже, действо было привычным. Несколько слов виновнице торжества, подарок — и отход в сторону. Я заметил, что Поляков внимательно следит за процессом и, похоже, оценивает дары. Дешевые воспримет как неуважение к себе. Неважно, что дарят не ему — в любом мире олигархи одинаковы.

Последняя пара отошла в сторону. Я шагнул вперед. Лиза глянула на меня удивленно. Я заметил следы раздражения на ее лице. Похоже, что церемония ее утомила.

— Уважаемая, Елизавета Давидовна. Трудно найти слова, чтоб выразить вам свое восхищение. Ваша неземная красота поражает прямо сердце и заставляет его истекать кровью.

Во сказал! Но, похоже, понравилось. Гости заулыбались. Лиза — то же.

— Что может пожелать вам солдат с фронта? (Который не знает слов любви — ха-ха.) У вас все есть. Вы молоды и красивы, у вас замечательные, любящие родители. Ваш дом полная чаша. Но жизнь — штука сложная, и порой сталкивает нас с дурными людьми. Поэтому желаю вам, чтобы того, что случилось на Еврейской улице, более не повторилось. А если случится, то — вот!

Я достал из кармана и протянул Лизе «баярд», положив его на ладонь. Как раз уместился. Утром я рассмотрел пукалку и пришел к выводу, что мне она не подходит — маловата рукоять для моей ладони. Калибр как у «браунинга», магазин на пять патронов. А вот носить удобно, потому я и взял пистолет на праздник. Пригодился.

— Это к нему, — я выложил на ладонь запасной магазин. — Будьте осторожны — заряжено. Перед тем, как пользоваться оружием, возьмите несколько уроков.

— Вот вы и обучите, — улыбнулась Лиза, забирая «баярд». — Благодарю, Валериан Витольдович. Подарок необычный, но мне нравится.

Она стала рассматривать пистолет, вертя его перед глазами. Вокруг стало тесно. Я покрутил головой. Приглашенные обступили нас, с интересом разглядывая необычный подарок.

— Ух, ты! — из толпы выскочил уже виденный мной подросток. — Дашь пострелять? — он потянулся к пистолету.

— Изя! Веди себя прилично! — отреагировала толстуха в розовом платье, видимо, мать. — Отойди от Лизы!

Мужчина с брюшком, стоявший рядом, шагнул вперед и оттащил мальчугана за воротник. Подросток надул губы.

— Удивили вы, Валериан Витольдович, — сказал подошедший Поляков. Он забрал «баярд» у Лизы и повертел его перед глазами. — Красивая игрушка. И смертоносная. Хотя вы правы: будь она у Лизы…

Неизвестно, чем бы все кончилось. Разбойники были настроены решительно. Хотя, если не растеряться… У Лизы получилось бы. Она не из тех, кто падает в обморок.

— Верну, когда Лиза обучится, — Поляков сунул пистолет в карман брюк. — А сейчас прошу за стол!..

В обеденном зале на небольшом подиуме в конце зала наяривал оркестр. Скрипачи, флейта… Играли что-то веселое. Лакеи помогли нам рассесться. Мне досталось место неподалеку от хозяев дома, из чего следовал вывод, что гость я не рядовой. Слева от меня оказалась мать Изи, справа — ее муж. Мальчика с другими детьми отвели в дальний край стола. Во главе его, понятное дело, разместился Поляков. Лизу они с супругой усадили между собой. Засуетились лакеи, разливая вино по бокалам. Поляков взял свой и встал. Музыка стихла.

— Дорогие гости! Хотя праздник у нас семейный, я предлагаю поднять бокал за здоровье государыни-императрицы Марии Алексеевны. Многие ей лета и благоденствия нашему Отечеству! Да сгинут враги его! Смерть супостатам!

Музыканты заиграли «Боже царя храни». Все встали. Однако… Не ожидал я такого. В моем мире евреи не любили царя, тысячи их пошли в революцию. Почему здесь по-другому? Или дело в том, что Поляков — официальный еврей? Он коммерции советник, который приравнен к восьмому классу чиновника, что делает его личным дворянином. А вот в моем мире чин советника дворянства не приносил. Откуда знаю? Как многие мужчины моих лет увлекался историей, читал книги и ползал по сайтам. Чем еще заняться холостяку?

Гости присосались к бокалам. Затем сели и принялись за закуски. Музыканты заиграли что-то еврейское. От выбора разбегались глаза — стол буквально ломился. Икра черная и красная — и в обложенных льдом чашах, севрюжий балык на серебряных блюдах, истекающий слезой сыр и еще много чего. Я взял вилку. Над ухом склонился лакей.

— Чего желает господин?

— Этого, этого и этого, — указал я вилкой.

Спустя мгновение на моем блюде возникло запрашиваемое. Серебряным ножом я отрезал кусочек балыка и положил в рот. М-да… Чтоб я так жил! Соседи по бокам работали челюстями. Отец Изи наколол на вилку огромный кусок балыка и засунул его в рот целиком. Другие гости не отставали. Манерами здесь не пахло. «Выходцы из низов, понял я. — Денег нахапали, разоделись, бриллиантами обвешались, но местечковость никуда не делась». Не считайте меня снобом. Я происхожу из обычной семьи, но поведению за столом меня учили. Бросил взгляд на Поляковых. Они ели аккуратно, ловко пользуясь приборами. Ну, так в высшем свете бывают.

Поляков постучал кончиком ножа по бокалу. Музыка и шум за столом стихли.

— Слово уважаемому Мордуху.

Сосед мой сглотнул. Подскочивший лакей наполнил ему бокал. Пузан схватил его и вскочил.

— Моя дорогая племянница, — начал он, — я, твой дядя Мордух, моя жена Циля и наш сын Изя от души желаем тебе крепкого здоровья и оставаться такой же красивой и веселой. Пусть бог пошлет тебе доброго мужа. Пусть внуков у твоих родителей прибавится. Пусть они растут умными и здоровенькими! Чтоб дом ваш полон и в нем всегда играла веселая музыка!

Мордух победно оглядел присутствующих, дескать, вон как сказал, и осушил свой бокал. Другие тоже выпили и вернулись к еде. Лакеи стали разносить горячие блюда. Среди них преобладали птица и рыба в разных сочетаниях. Молочных поросят не наблюдалось — свинину евреи не едят. Это здесь. В моем мире трущили сало под самогонку. Был у меня приятель-еврей, учились в одном классе. Оба выбрали профессию врача. Я окончил военно-медицинскую академию, он — медицинский университет имени Пирогова. Сколько вместе выпито! В 90-е Сема уехал в Израиль. Звонил мне оттуда. Жаловался: сала не купить! Эти «гребаные жиды» — это его слова, а не мои — не держат свиней, вера запрещает. Но год спустя сообщил, что вопрос решен.

— Где берешь? — поинтересовался я.

— Покупаю у арабов.

— Им ведь нельзя, — удивился я.

— А они христиане. Здесь их много.

Приятель звал меня к себе, обещая работу в престижной клинике.

— Хирурга с твоим опытом с руками оторвут, — улещивал он. — Знаешь, сколько будешь получать?

— Я не еврей.

— Здесь таких полно. Получишь вид на жительство. Хороших хирургов мало…

Это я знаю. Видел операционные швы у лечившихся в Израиле. Руки бы тем врачам поотбивать…

— Захочешь — примешь иудаизм. Ничего сложного. Скажешь пару слов и сделаешь обрезание. Можешь сам, — он хохотнул. — Станешь полноправным гражданином — и весь мир для тебя открыт.

А также армия. В Израиле служат все — даже хромые и косые. Был я там в туристической поездке. Мы остановились на заправке, народ потянулся в туалет. Пока опорожняли мочевые пузыри, подкатил следующий автобус. Из его дверей высыпали девушки в военной форме. У каждой через плечо болтался автомат — в основном М-16. Что меня поразило более всего, так это вид пристегнутых к оружию запасных магазинов, в окнах которых виднелись боевые патроны.

— Из увольнения возвращаются, — пояснил гид. — Домой ездили на шабат.

В России тоже не спокойно, но чтоб девушки разгуливали с заряженными автоматами? Ну, нах, такую замечательную страну!..

— Фаршированную щуку? — склонился над моим ухом лакей.

— Давай! — согласился я.

Приличный кусок занял место на моем блюде. Я взял вилку и нож, отрезал кусочек и отправил его в рот. М-мм! Хочу быть евреем! И чтоб мне каждый день подавали фаршированную щуку, приготовленную поваром Полякова. Что-то меня занесло…

Застолье набирало оборот, тосты звучали один за другим. Как я понял, слово давали по степени родства. Родных дядь и теть сменили двоюродные и троюродные. Богат Поляков родственниками. Ничего удивительного. Был бы я олигархом, и у меня бы нашлись…

Я насытился, и сидел, потягивая вино из бокала. Оно, как и еда, было великолепным. Бокал не пустовал. Стоило поставить, как спиной возникал лакей и доливал. Я заметил, что подобную услугу оказывают не всем. На дальнем конце стола гости сами наполняли свои бокалы. И здесь разделение на ближний и дальний круг.

— А сейчас потанцуем! — объявил Поляков. — Надо, чтоб пища улеглась. Веселитесь, мои дорогие!

Оркестр врезал «семь сорок». Гости выскочили из-за стола и встали рядами. Мужчины заложили большие пальцы в проймы жилетов, женщины достали платочки. Двинулись. Пам, опа-опа-опа; пам, опа-опа-опа; пам, опа-опа-опа; пам-тара-пам-пам!.. Я такое не танцую, поэтому, отловив лакея, попросил проводить меня в туалет. Вино помимо удовольствия приносит и хлопоты. Туалет у олигарха оказался на высоте — редкий в этом мире ватерклозет. Чугунный, эмалированный унитаз вмонтирован в пол, что предполагает позу орла, к стене прикреплен бачок с фарфоровой ручкой. Нашелся и умывальник с чистым полотенцем. В нашем лазарете для врачей туалет типа сортир. От солдатского отличается только размерами и наличием умывальника у входа.

Довольный я вышел в коридор и наткнулся на лакея, ошивавшегося у двери.

— Ваше благородие! Давид Соломонович просят вас в библиотеку.

Началось…

— Веди! — кивнул я.

По мраморной лестнице мы поднялись на второй этаж и прошли широким коридором. Стены его были отделаны дубовыми панелями, на полу — такой же паркет. Кучеряво люди живут! Лакей распахнул передо мной дверь, я вошел в большую комнату. Это, в самом деле, оказалась библиотека. Высоченные шкафы с книгами тянулись к потолку. Ничего себе! Не знал, что олигархи любят читать. В моем мире они этим не увлекались. Яхты, дорогие автомобили, футбольные клубы… Или книги — антураж?

Кроме шкафов в библиотеке обнаружился кожаный диван и такие же кресла. Они окружали небольшой стол с инкрустированной перламутром столешницей. В одном из кресел восседал Поляков. При виде меня он приподнялся.

— Проходите, Валериан Витольдович, присаживайтесь!

Я последовал приглашению. Возникший ниоткуда лакей сгрузил на стол серебряный поднос с бокалами и пузатой бутылкой.

— Коньяк, сигару? — Поляков открыл крышку украшенной резьбой деревянной шкатулки. Внутри нее, как патроны в магазине, лежали сигары. Крупнокалиберные такие.

— Благодарю. Можно рому?

Поляков глянул на лакея. Тот исчез и явился с бутылкой. Извлек пробку и плеснул в бокал янтарной жидкости. Я пригубил. Класс! Не Гавана Либре[39], конечно, но не хуже. В роме я разбираюсь — любитель. Мне его пациенты дарили — знали о вкусах доктора…

Я взял сигару и отрезал кончик специальной гильотинкой — она оказалась на столе. Лакей поднес огня мне, затем Полякову. Мы закурили. Я обмакнул кончик сигары в бокал, сунул ее в рот и втянул порцию ароматного дыма. Выпустил его кольцами. Поляков наблюдал за мной с интересом. В его взгляде я разглядел одобрение. Это с чего? Явился молодой нахал, потребовал себе отдельного напитка, дым кольцами пускает перед лицом олигарха… В моем мире меня б уже вывели, и хорошо, если без членовредительства. Не то, чтобы я хамил, но некоторую развязность себе позволил. Не люблю прогибаться перед денежными мешками.

— Мы с вами толком не познакомились, Валериан Витольдович, — начал Поляков. — Как-то не случилось. Представлюсь: коммерции советник Давид Соломонович Поляков.

— Зауряд-врач Валериан Витольдович Довнар-Подляский, — кивнул я.

— И это все? — улыбнулся он. — А как же шляхтич гербов Брама, Друцк и Лис?

— Это заслуга предков. Я всего лишь зауряд-врач. Один из тысяч.

— Приятно видеть скромного человека, но вы не правы, Валериан Витольдович. Эти ордена, — он указал на мою грудь, — свидетельствуют о том, что вы не посрамили род. Странная штука жизнь, — развел он руками, — шляхтич, родовитый как король, получает орден, который дает право на потомственное дворянство, а другой, кому он жизненно необходим, пребывает в низком достоинстве.

— Если б ордена раздавали по потребности, они б утратили свое назначение. Никто не стал бы стремиться к подвигам или ревностной службе.

— Вы не по годам мудры, — улыбнулся Поляков. — Странно слышать это от молодого человека.

Опять прокол…

— Дочь сказала, что вы не хотите принимать от нас награды. Почему?

— Вы поблагодарили меня в письме. Этого достаточно. Нельзя награждать за естественный поступок.

— А вот сейчас вы говорите, как молодой человек. Мудрый не отказался бы от шанса.

— Какого, например?

— Насколько знаю из газет, вы не завершили образования. Когда война кончится, потребуется диплом. Без него не дадут разрешения практиковать. Знаю, что вы не богаты и мог бы помочь. Любой университет за границей по вашему выбору.

Умен, Давид Соломонович, ох, как умен! Знает, что предложить.

— В этом нет нужды. Мне обещали диплом российского университета. Выдадут без экзаменов.

— Гм! — он посмотрел на меня с интересом. — Как вам удалось договориться?

— Предложили после показательной операции в госпитале. Сам не просил.

— Удивили вы меня, Валериан Витольдович. Не знал, что вы столь талантливы. В вашем возрасте проводить показательные операции…

Это он еще про главнокомандующего не знает.

— Чем собираетесь заняться после войны?

— Она еще не окончилась.

— Победа не за горами. Как фабрикант, причастный к военным поставкам, могу в этом заверить. На фронт потоком идет оружие и боеприпасы. Дивизии и полки пополняются солдатами и офицерами. Я сужу об этом по запросам на обмундирование и обувь. Они выросли многократно.

Болтун находка для шпиона. Хорошо, что в моем теле не донор.

— Мы разгромим супостата. И тогда встанет вопрос: а что дальше? Вас непременно демобилизуют. С дипломом вы можете стать военным врачом, но это означает прозябание в отдаленном гарнизоне в каком-нибудь захолустье. Сомневаюсь, что у вас есть связи для получения места в Минске. Про Москву и вовсе молчу.

Толстый такой намек. Соблазняет, ирод! Только я не барышня.

— Не готов строить планы, Давид Соломонович. Как вы верно заметили: идет война. А на ней, случаются, убивают. Дважды я выжил чудом, в третий раз может не повезти. Благодарю за ром, сигару и чудесный вечер. Мне пора.

Я положил сигару в пепельницу и встал.

— Сядьте! — повысил голос Поляков. — Мы не договорили.

На слуг своих будешь кричать! Я не успел это сказать, как в дверь ворвалась Лиза.

— Папа! Изе плохо! Послали за врачом. Но сейчас вечер, и пока его найдут… Я вспомнила о Валериане Витольдовиче.

Вовремя она.

— Идемте, Елизавета Давидовна!

Мы спустились на первый этаж. В углу зала обнаружилась толпа. Я бесцеремонно растолкал гостей. На составленных стульях лежал знакомый мне подросток. Возле него топтались родители. Мордух стоял растерянно, а жена его что-то причитала. Я невежливо отодвинул ее в сторону и склонился над пациентом. Так. Кожа бледная, лицо мокрое от пота, дышит часто, но в сознании. Зрачки расширены. Взял запястье — пульс учащен. Склонился к лицу — запаха ацетона нет, а вот алкоголя присутствует. Все ясно. Гипогликемическая кома легкой степени. Точнее не определю — я не эндокринолог. И причина понятна. Десерт еще не подавали — сладкого пацан не ел. За столом, наверное, на рыбку фаршированную нажимал, да еще винца под шумок хлебнул. Алкоголь привел к снижению уровня сахара в крови.

— Отойдите все! Остаются только родители. Больному нужен воздух.

Толпа недовольно заколыхалась — любопытно ведь, но послушно перетекла в другой конец зала. Лиза осталась. Я повернулся к ней.

— Прикажите принести стакан воды и кусочек сахара. Можно меда. Быстро!

Лиза повторила приказ слуге. Тот метнулся к дверям. Воду и мед в вазочке принесли практически мгновенно.

— Ешь, Изя!

Мордух шагнул ближе и приподнял сына. Я зачерпнул ложечкой из вазочки янтарный мед и вложил ее в открытый рот мальчика, затем дал запить. Не прошло и минуты, как кожа Изи стала розоветь. Он высвободился из рук отца и сел самостоятельно. Полез в карман, достал носовой платок и стал вытирать лицо. Мордух облегченно вздохнул.

— Что это было, доктор?

— Гипогликемическая кома. Недостаток сахара в крови.

— Это лечится?

— Да. Нужно показать его хорошему врачу-диетологу. А пока не давайте ему жирной пищи. И больше сладкого! Варенье, чай, конфеты.

— Правда? — оживился Изя.

— Мы лишали его сладкого, — пробурчал Мордух и зло посмотрел на жену. — Не слушался.

— Воспитывайте другими методами. Например, ремнем (Изя поскучнел), но сладкого не лишайте. Иначе болезнь будет прогрессировать. Она может пройти сама по себе. Со сладким, впрочем, не переборщите. Все есть яд и все есть лекарство, как говорил Авиценна. Диетолог скажет точнее.

— Благодарю, доктор! — поклонился Мордух. — Можно вас на минуту?

Он взял меня под локоть и отвел в сторону.

— Сколько я должен за лечение?

— Нисколько. Я здесь гость.

— Но вы спасли Изю!

— Только помог. Денег не возьму.

— Вы благородный человек, — сказал Мордух. — Извините за неловкий вопрос, в вашем роду были евреи?

— Сомневаюсь.

— Очень похожи. И внешне, — он окинул меня взглядом, — и талантом. С одного взгляда определить болезнь и помочь мальчику… После войны, если решите практиковать в Минске, разыщите меня. Полагаю, договоримся.

Еще один.

— Я подумаю.

Мордух поклонился и убежал к сыну. Тот, как я заметил, уже что-то жевал. Судя по довольному лицу, конфету или что-то вроде того. Ко мне подошла Лиза.

— Спасибо, Валериан Витольдович!

— Не за что. Было нетрудно.

— Что хотел от вас дядя?

— Предлагал деньги. Я отказался, тогда он обещал содействие по открытию практики после войны. Как я понимаю, за долю в деле. Ловкий у вас дядя! Подковы на ходу сдирает.

— Он такой, — засмеялась Лиза. — Не обижайтесь, Валериан Витольдович! Мы евреи, да еще купцы, нам положено искать выгоду.

— Мордух брат вашего отца?

— Матери. Здесь, — она обвела рукой зал, — в основном ее родня. Отцовская не приехала — для нее это незначительный повод. Мои братья далеко и заняты делами, — она вздохнула. — Потому и сказала вам, что праздник маленький. На большом от гостей не протолкнуться.

Интересно люди живут…

— О чем вы говорили с отцом?

Любопытная…

— Давид Соломонович предлагал то же, что и ваш дядя. Только не за долю, а в благодарность.

— А вы?

— Отказался. Извините за пафос, но всего в жизни хочу добиться сам.

— Не хотите быть обязанным, — вздохнула она.

Проницательная…

— И это тоже.

— Уверяю вас, что предложение от души.

Так я и поверил.

— Впрочем, это ваше право. Но вы не против поддерживать с нами отношения?

— Это будет непросто. Конференция закончилась, и я возвращаюсь в лазарет. Если и приеду в Минск, то не скоро.

— Когда уезжаете?

— Думаю, через пару дней. Есть в Минске одно дело.

— Тогда навестите меня завтра. Когда вас ждать?

— Не могу обещать. Предстоит сложная операция, затем — дежурство у постели пациента.

— Вы всегда так делаете?

— Иногда.

— Пациент не простой, — догадалась она. Умная девочка, я же говорил.

— Где вы остановились?

— В гостинице «Европа».

— Я буду справляться о вас там. Не возражаете?

— Как вам будет угодно.

— Договорились! — улыбнулась она. — Не забывайте, что меня нужно обучить обращению с пистолетом. Сами подарили.

Толкнул меня черт в руку!

— Если будет время. А сейчас позвольте откланяться. Операция утром, нужно выспаться. У хирурга не должны дрожать руки.

— Хорошо, — кивнула она. — Только знайте: вам всегда рады.

Она подала мне руку. Я склонился и изобразил, что целую ее. Лиза покраснела и пошла к гостям, я — к выходу. У дверей меня перехватил Поляков. И откуда возник?

— До свиданья, Валериан Витольдович! — он протянул руку. Я пожал ее. — Мордух мне все рассказал. Спасибо за племянника! Он балованный мальчик, но жена его любит.

— Не за что, — сказал я. — Было не трудно.

— Мордух, говорит, что это чудо. Определить болезнь с первого взгляда и немедленно помочь… Он в восторге.

Потому что бесплатно…

— Извините, что повысил на вас голос. Привычка. Когда каждый день говоришь с подчиненными…

Не завидую им.

— Заходите к нам накоротке. Двери моего дома открыты для вас.

Я поклонился, и мы распрощались. Никто из Поляковых мне, к счастью, более не повстречался.

Глава 12

— Проходите, Афанасий Петрович! Присаживайтесь! — пригласила императрица.

Лейб-медик шагнул вперед, но остался стоять. Его необычное поведение и взволнованный вид удивили Марию. Она в упор глянула на посетителя. Тот, некоторое время молчал, собираясь с духом.

— У меня дурная весть, ваше императорское величество, — выдавил, наконец. — У наследницы белокровие.

— Это что? — спросила императрица, ощутив, как забухало в груди сердце.

— Неизлечимая болезнь. Смертельная.

Огромным усилием воли Мария заставила себя не показать чувств.

— Вы уверены?

— Очень хотел бы ошибиться, ваше императорское величество. Но я консультировался с ведущими специалистами империи, разумеется, не раскрывая имени пациентки. Ее кровь исследовали в трех лабораториях. Результат одинаков — недостаток красных телец. Я взял на себя смелость устроить консилиум. Пригласил лучших специалистов: профессоров Бунге и Мейера. Они осмотрели ее императорское высочество и подтвердили диагноз. Симптомы налицо. Увеличены лимфоузлы в подмышечных впадинах и на шее. У пациентки слабость и повышенная утомляемость. В летние месяцы она дважды переболела простудой, что нехарактерно для ее императорского высочества. Ранее она отличалась отменным здоровьем. Ошибка исключена. Простите меня за дурную весть, ваше императорское величество!

— Сколько?.. — спросила Мария деревянным голосом. Продолжать она не стала, но лейб-медик догадался.

— Год, может, два. Возможно, и того менее. Белокровие коварная болезнь. Лечить ее, к сожалению, не научились.

— Идите! — велела императрица.

Лейб-медик поклонился и сделал несколько шагов к двери. Затем замер и повернулся к Марии.

— Ваше императорское величество! Я сделаю все, что в моих силах! Свяжусь с лучшими специалистами за границей. Приглашу их в Россию. За любые деньги! Я уже дал команду изучить методику известных травников. Из Соловецкого монастыря приглашен знаменитый иеромонах Исидор, который исцеляет молитвой. Я положу жизнь, лишь бы ее высочество поправилось.

— Действуйте! — кивнула Мария. — Только без излишнего шума. Не нужно, чтоб эта весть стала достоянием посторонних ушей. Ольга знает?

— Я не говорил ей, ваше императорское величество.

— Вот и продолжайте молчать.

Лейб-медик отвесил поклон и вышел. Мария подошла к окну и, опершись на подоконник, уставилась в стекло. То, что происходило за ним, она не различала. Горло и сердце будто сдавила невидимая рука. Обещания придворного врача не успокоили ее. Его горячность, и Мария это понимала, как раз говорила об отчаянии. Если лейб-медик уповает на монаха…

— Господи! За что караешь? — вырвался из ее груди стон. — Сначала Саша, а теперь и Оля…

Отойдя от окна, Мария подбежала к иконам, висевшим в углу, и упала на колени. Некоторое время она истово молилась, кланяясь и впечатывая лоб в пол. Это привело ее чувство. Сердце отпустило, хотя боль не ушла, только отступила глубже. Мария встала, села в кресло и попыталась успокоиться. Это удалось. Императрица в ней взяла верх над матерью.

Внезапная болезнь Ольги меняла политический расклад. До сего дня у Марии не было причин волноваться за престол. Дочь пошла в мать. Умная и волевая, она рано освоилась с ролью наследницы, выказав задатки будущей императрицы. Постепенно вникая в государственные дела, Ольга прилежно училась управлению. У нее это получалось. Народ и двор обожали скромную и простую в общении наследницу. Ольга разбиралась в людях, потому не стала окружать себя подхалимами. Двор ее был небольшим, но деятельным. Кого-то из приближенных посоветовала ей мать, других дочь отыскала сама. Мария ее выбор одобрила. Вокруг дочери формировался круг молодых ближников, в котором просматривались будущие контуры императорского двора. Не хватало только жениха, но с этим дочь не спешила. В этом Мария ее поддерживала. Во-первых, дочь молода — всего двадцать лет, во-вторых, выбор мужа для правящей императрицы не простое дело. Нужен человек из высшего круга, достойный, но без политических амбиций. Который будет верным мужем и заботливым отцом, но не станет лезть в государственные дела. Каким был ее Саша.

— Мне не интересны двор и ваши интриги, — сказал он ей после того, как признался в любви. — Ничего в этом не понимаю и не хочу разбираться. Обещай, что не будешь втягивать меня в эти дела. Я офицер, и мое дело служить.

Мария пообещала. Саша оказался замечательным мужем и отцом. Роль мужа императрицы не изменила его. Он как был, так и остался простым служакой, для которого должность командира дивизии стала потолком. Муж это прекрасно понимал и вел себя соответственно. Не вмешивался в распоряжения вышестоящих начальников, не пытался ими командовать. Зато дивизия у него была образцовой — отменно обученная и вышколенная, с сытыми и довольными солдатами, которые обожали своего командира. Мужа любили офицеры и генералы. В тот страшный день японцы прорвали фронт под Мукденом. Дивизия генерала Романова, стоявшая в резерве, получила приказ отбросить противника и восстановить положение. Она с этим справилась. Стремительный ударом опрокинула противника и погнала его. Саша находился в передовых порядках. Японцы разглядели блеск эполет и ударили из орудий. Шрапнельный снаряд разорвался над группой офицеров. По странной случайности все они уцелели, погиб только Саша…

Это были черные дни. Мария не плакала — было не до того. В стране закипала революция. Ей несли телеграммы от губернаторов, которые сообщали о волнениях и просили войск. Тех не хватало — лучшие дивизии, в том числе Сашину, отправили на Дальний Восток. В Кремлевском дворце был готов план эвакуации царской семьи. На Виленском вокзале стоял под парами литерный поезд, в порту Котлина — императорская яхта. Как это ни горько осознавать, но смерть Саши спасла трон. Весть о его гибели охладила кипящий котел. Русский народ жалостлив, императрице сочувствовали. Кричать «Долой самодержавие!» стало неудобно. Приободрилась и армия. Ранее в ней отмечались волнения. Агитаторы, которые приходили подбивать солдат на неповиновение командирам, теперь лишились поддержки. Наиболее рьяных даже били. «Ты, сука, весь из себя сытый и гладкий, — приговаривали солдаты, меся горлопана. — Нас на войну могут послать, а ты в тылу отсидишься. У царицы мужа на фронте убило, а ты ее скинуть призываешь. Гнида! Н-на!..»

Прибытие траурного поезда, похороны, плачущие дети — все это прошло, как в тумане. Трон шатался, было не до чувств. Постепенно волнения в стране улеглись, с Японией заключили мир, жизнь вошла в привычную колею. И вот тогда пришла боль. Ночами Мария плакала в подушку. К утру та становилась сырой от слез. Саша был единственным человеком, которому она доверяла безгранично. Знала, что он не предаст, не кинется извлекать выгоду, узнав сокровенную тайну, зато всегда поддержит и утешит. За годы супружества их души слились. Они чувствовали друг друга на расстоянии, и то, что Саши не стало, Мария узнала не из телеграммы…

Как ни горька была потеря, но у нее оставались дети и страна. Огромная, разноязыкая, населенная разными народами, Россия, как огромная семья, требовала неустанного внимания и попечения, и Мария несла этот крест. Постепенно потрясенное войной государство приходило в себя. Бурно развивалась промышленность, росло сельское хозяйство. Успешно работала переселенческая программа. Из густонаселенных центральных губерний крестьянские семьи отправлялись на пустующие земли в Сибири. Все бы хорошо, но тут немцам захотелось жизненного пространства…

В том, что Россия в этой войне победит, Мария не сомневалась. Одолев врага, страна воспрянет и станет самой сильной на континенте. Мария оставит потомкам мощную державу, на которую завистливые соседи будут взирать с почтением и страхом. Только вот кто сменит ее на троне?

Ольга безнадежно больна, остается сын. Мише семнадцать лет, он юнкер Михайловского артиллерийского училища. Милый и послушный мальчик, любимец матери и сестры. Но не император — слишком прямодушен и доверчив. В этом он копия покойного отца. Тот тоже плохо разбирался в людях. На уровне дивизии это не составляло проблемы, но в масштабах страны…

«Нужно подобрать людей ему в окружение, — подумала Мария. — Толковых, преданных и надежных. Таких, которые не предадут и будут тащить страну даже при недалеком императоре. Это трудно, но возможно. Займусь этим, как только…»

Жгучий стыд внезапно накрыл ее. Она, мать, строит план на случай смерти еще живой дочери. Узнав страшную весть, даже не навестила ее. Мария встала и вышла из кабинета.

— Я к наследнице! — бросила вскочившему секретарю. — Сопровождения не нужно.

Тот понимающе кивнул. По пути в крыло дочери Мария успела привести чувства в порядок, и вошла к Ольге с улыбкой на улице. Дочь сидела за письменным столом, перебирая бумаги. Увидев мать, вскочила.

— Здравствуй, милая! — Мария обняла и расцеловала дочь. — Все в трудах? Не бережешь себя.

— Беру с тебя пример, — улыбнулась Ольга.

— Мне уже много лет, — махнула рукой Мария. — Чем заниматься, кроме как делами? А ты молода. Съездила бы в театр или навестила бы подруг. Еще наработаешься.

— Война, мама! — вздохнула Ольга. — Когда отдыхать?

— Присядем! — Мария указала на диван.

Они устроились на кожаном сиденье.

— Я собираюсь в Минск на совещание командующих фронтов, — сказала Мария. — Приглашены командиры армий и корпусов. Ставка Верховного Главнокомандующего — само собой. Будем обсуждать план наступления.

— Я с тобой! — воскликнула Ольга.

— Зачем?

— При наступлении будет много раненых, а у меня санитарный поезд. Следует определиться с его использованием.

«Умница! — восхитилась Мария. — Я об этом не подумала».

— Хорошо! — кивнула она. — Заодно возьму начальника Главного санитарного управления. А то Аристарх Модестович засиделся в столице.

— Старый он! — фыркнула Ольга. — Давно пора на покой.

— Старый конь борозды не портит, — улыбнулась Мария.

— Но и не пашет глубоко, — возразила дочь.

Мария испытала гордость за дочь. Ольга думала, как будущая правительница. Муравьева давно следовало сменить. Дряхлый и забывчивый, он не соответствовал своей должности, но в отставку упорно не просился. Снять его с поста у Марии не хватало духу. Старик был предан трону. Один из тех, кто словом и делом поддержал ее после смерти отца, не отшатнулся, как другие, когда страна забурлила. И как человек Муравьев ей симпатичен. Дочь этого не испытывает, что правильно. Правителю чувства мешают.

— Я подумаю об этом, — пообещала Мария.

— Как там Михаил Васильевич? — спросила Ольга. — Оправился после операции?

«Знает,» — удивилась Мария, во второй раз ощутив чувство гордости за дочь. Только в этот раз к нему примешалась горечь.

— Алексееву повезло. Нашелся молодой хирург, который не побоялся сделать ему сложнейшую операцию. Та прошла на редкость удачно. На третий день Михаил Васильевич встал, через неделю вернулся на службу. Заверяет, что чувствует себя отлично.

— Как зовут этого хирурга?

— Зачем тебе? — удивилась Мария.

— Мне не помешает хороший врач.

— Он военный, а у тебя поезд гражданский.

— Трудно прикомандировать?

— Не трудно, — согласилась Мария, — но нежелательно. Пойдет слух, что мы забираем с фронта лучших врачей.

— Так я для раненых!

— Это да, — согласилась Мария, — но есть одна тонкость. Твой санитарный поезд содержится за счет царской семьи. Общество к нему относится благожелательно — до тех пор, пока персонал трудится добровольно. Ты сама находишь людей и привлекаешь их на службу. Но если мы начнем собирать кадры приказами… Уловила разницу?

— Да, мама! Но все равно жаль.

Мария почувствовала укол совести. Зачем лишать дочь такой мелкой радости? Тем более, сейчас.

— Приедем в Минск, сама поговоришь с этим хирургом. Если согласится, заберешь. Предупреждаю: это будет трудно. К нему в Минске очередь выстроилась. Не один Алексеев мучился с простатой. Да и раненых он оперирует так, что хирурги из других госпиталей приходят посмотреть.

— Как зовут это чудо?

— Валериан Витольдович Довнар-Подляский, зауряд-врач.

— Тот, что отбил лазарет у германцев?

— Откуда знаешь?

— Читала в газетах. И еще он оперировал Брусилова.

— У тебя отменная память!

— Он же врач, мама, а у меня санитарный поезд. Еще тогда подумала, что такой хирург мне бы пригодился.

— Тем более, молодой и неженатый, — улыбнулась Мария. — Пусти его в девичье царство!

— Никакое не девичье! Врачи в поезде — мужчины. А еще санитары.

— Которые почтенного возраста и поголовно женаты. Ладно, ладно! — Мария подняла руки, защищаясь от гневного взгляда дочери. — Обещаю, что если уговоришь…

— Спасибо!

— Пойду. Дела…

Мария встала и сделала шаг к двери.

— Мама! — окликнула ее Ольга.

Мария повернулась к ней.

— Что сказал Афанасий Петрович?

Дочь смотрела на нее в упор. Мария поняла, что врать бесполезно.

— У тебя белокровие. Это тяжелая болезнь, но мы справимся. Непременно!

— Я верю тебе, мама! — кивнула Ольга. — Не беспокойся обо мне. На тебе страна.

Мария кивнула и торопливо вышла. В коридоре она едва сдержала рыдание. Какая у нее девочка! Она все поняла. Как страшно осознавать, что ее не станет. Мария заставила себя собраться и решительно зашагала по коридору. Попадавшиеся навстречу обитатели дворца при виде ее отступали в стороны и кланялись. По коридору дворца шествовала императрица Мария III, самодержавная владыка великой и могучей страны…

* * *

Операция по удалению простаты у Алексеева прошла штатно. Ассистировали Бубеннов и Бурденко. Первый — понятно почему, Николай Нилович — из интереса. По долгу службы присутствовал и начальник госпиталя Загряжский. Он в процесс не вмешивался — только наблюдал. Действовал я предельно аккуратно. Во-первых, давно не проводил простатэктомию, во-вторых, не хватало нужных инструментов. Пришлось использовать те, что нашлись. Справился. Алексеева унесли в специально подготовленную палату, а мы сняли халаты и отправились пить чай в кабинет начальника госпиталя. Покончив с ним, закурили. Я заметил, что папироса в пальцах Бубеннова подрагивает.

— Это от волнения, — сказал Леонтий Иванович, уловив мой взгляд. — Я затеял это дело, и, в случае неудачи, отвечу.

— Неудачи не будет! — хмыкнул Бурденко. — Поверьте моему опыту. Состояние пациента стабильное, скоро очнется. Тогда и навестим, чтобы убедиться. В очередной раз удивили меня, Валериан Витольдович! — обернулся он ко мне. — Думал, операция затянется на несколько часов, а вы за один справились, — в доказательство он извлек из жилетного кармана часы и, отщелкнув крышку, показал мне циферблат. — Ни одного лишнего движения! Такое впечатление, что вы удаляли простаты сотнями.

Не ошибается…

— Как хотите, Валериан Витольдович, но в свой лазарет вы не вернетесь. Такой хирург нужен здесь. Я прав, Филипп Константинович? — Бурденко посмотрел на Загряжского. Тот кивнул.

— Николай Карлович в одиночку не справится! — возмутился я. — Он еще от раны не оправился.

— Мы направим к нему хирурга, — сказал Загряжский, — опытного и умелого. Ни за что бы ни отдал, если б не конфузия!

— Какая?

— Гм! — хмыкнул Загряжский. — Я могу рассчитывать на вашу скромность, Валериан Витольдович?

— Разумеется!

— Не сомневайтесь! — добавил Бурденко. — Валериан Витольдович умеет хранить тайны.

— Эдуард Модестович чрезмерно любвеобилен, — вздохнул Загряжский. — Пока уделял внимание мещанкам, мы терпели. Но его угораздило связаться супругой влиятельного человека, а тот об этом проведал. Я получил указание удалить соблазнителя куда подальше. Дивизионный лазарет — подходящее место, там будет не до приключений.

— Согласны? — посмотрел на меня Бурденко.

— Жаль расставаться с Николаем Карловичем, — вздохнул я. — Он мне как отец. Да и с врачами сдружился. Хорошие люди!

— У нас не хуже! — поспешил Загряжский. — Сами убедитесь.

— Могли бы и приказать, — добавил Бурденко. — Идет война, а вы на службе. Но лучше, если согласитесь добровольно. Подумайте! Вы переросли уровень лазарета, в госпитале принесете больше пользы. Во-первых, усовершенствуете свои методы, во-вторых, обучите им коллег. После той операции на артерии многие желают перенять ваш опыт. Скажу больше. Я поддержал ваше предложение по организации помощи раненым в масштабах фронта. Брусилов согласился и направил запрос в Главное санитарное управление империи. Думаю, разрешение мы получим. А кто будет заниматься всем этим, если не инициатор проекта? И как это сделать, сидючи в лазарете?

Он лукаво посмотрел на меня. Соблазняет, демон! Но он прав.

— Мне позволят проститься с персоналом лазарета?

— Как только поправится Алексеев, — кивнул Загряжский. — Кстати, не пора ли его навестить?..

Свечения для Алексеева я не пожалел, так что встал он скоро, а через неделю вернулся к исполнению обязанностей. А я поехал в лазарет. Что вам рассказать о прощании? Денег у меня хватало, и я закатил прощальный банкет. Столы накрыли для всех, включая санитаров. Им, конечно, отдельно. Карловичу я подарил полевой набор хирурга, сделанный в Швейцарии. Он размещался в специальном саквояже, где для каждого инструмента имелось свое место.

— Дорогой подарок, — оценил Карлович, любовно перебирая блестящие инструменты. — Не стоило так тратиться.

— У меня есть деньги, — махнул я рукой. — Получил остатки наследства. А вам нужно.

— Жаль, что покидаете нас, — вздохнул Карлович. — Хотя я этого ожидал. Вы слишком хороши для лазарета. Правда, питал надежду, что это случится не скоро. Бог вам в помощь! Не забывайте старика!

Я пообещал. Мы обнялись и расцеловались. Мише я подарил «браунинг» и заверил, что не забуду. В ответ тот вздохнул и поблагодарил. Познакомился и со своим сменщиком — долговязым и носатым хирургом. На банкете он сидел возле Леокадии и что-то шептал ей на ушко. Та в ответ краснела и хихикала. Спелись. Ну, и ладно.

Проводы получились шумными и душевными. Было много слов и пожеланий. Я и Леокадия пели — дуэтом и поодиночке. Она больше не куксилась на меня и согласилась составить компанию. Я был затискан и расцелован сестрами милосердия. Утром все вышли меня провожать. Подкатила коляска, и я отправился к новому месту службы.

Разницу между фронтовым врачом и хирургом военного госпиталя я ощутил сразу. Для начала меня поселили в роскошной квартире. Гостиная, спальня, кабинет. Добротная мебель, электричество, ватерклозет, ванная. Стоило это удовольствие сто пятьдесят рублей в месяц — больше моего месячного жалованья. Ну, и нахрен такое удовольствие? Я сказал об этом Загряжскому.

— Не беспокойтесь, Валериан Витольдович! — улыбнулся он. — За квартиру будет платить госпиталь.

— Это, что, всем так? — удивился я.

— Не всем, — согласился он. — Но ваш случай особый. У меня много обращений с просьбой об операции на простате. Прослышали. Пишут даже из Москвы. Люди готовы платить. Отчего же не помочь, не в ущерб раненым, конечно? В перерывах между поступлениями партий можете оперировать. Часть денег за операции пойдет на оплату вашей квартиры. Все официально. Согласны?

— Да, — сказал я. — Но у меня есть предложение. Пусть мне ассистируют желающие перенять эту методику.

— Сам хотел об этом просить, — кивнул Загряжский. — Похвально, что не таите секреты.

— А зачем?

— После войны могли б открыть клинику и разбогатеть.

— Простат хватит на всех.

— Но вы все же закрепите приоритет. Напишите об операции в медицинский журнал. Я присовокуплю свою рекомендацию.

— А врачебная тайна?

— В статьях пишут: «пациент А.», — улыбнулся начальник госпиталя. — Хотя вы правы — слух разошелся. Сделаем так. Поведем с десяток удалений, накопим статистку. Статья от этого только выиграет.

— Согласен.

— Ко мне обращаются начальники госпиталей и лазаретов, — продолжил Загряжский. — Узнали, что вы будете служить здесь, и просят разрешить их хирургам присутствовать на ваших операциях. Не возражаете?

— Нет, конечно.

— Договорились. Оперируйте и ни о чем не беспокойтесь! При малейших затруднениях обращайтесь ко мне. Отечеству нужны ваши золотые руки и светлая голова!

На том и расстались. Отдам должное Загряжскому: обещание он сдержал. Любое пожелание выполнялось мгновенно. Впрочем, я не наглел. Пожелания касались инструментов, медикаментов и персонала. После нескольких операций я сформировал бригаду из двух анестезиологов и трех хирургических сестер. С ними и работал. Переменный состав составляли хирурги, желавшие перенять опыт. Приходили многие. По завершению операции я отвечал на вопросы. Их было много. Медицина — консервативная наука, новшества в ней принимают настороженно. Так было и в моем мире. Здесь слушали. Спасенные жизни командующих, война, потребовавшая новых методов лечения, убедительные результаты операций — все это придавало вес моим словам. Еще больше убеждало слушателей увиденное в операционной. Мастерство здесь ценят. После очередной операции коллеги жали мне руку и благодарили за возможность присутствовать. Меня это радовало. Глядишь, больше жизней спасем.

Загряжский помог с производством стентов. От платины решили отказаться — дорого. Нержавеющая сталь здесь имелась, ее и применили. Так начинали и в моем мире. Я заикнулся о титане, но здесь его знали только как химический элемент. Губу пришлось закатать. Удалось разработать ряд ходовых размеров стентов. Медленно, но они стали использоваться для операций на сосудах. Но это я забегаю вперед…

Моими стараниями в госпитале появилась новая сестра милосердия — Лиза Полякова. Произошло это так. Дщерь иудейская не оставила попыток захомутать зауряд-врача. Я в хомут лезть не желал и получил душераздирающую сцену. В ней было все, что прилично любовному роману: слезы, упреки и обвинение в аристократическом пренебрежении бедной дочерью гонимого народа. Слушая это, я едва сдерживал улыбку. В этот момент Лиза походила на Дашу. На ту, порой, находило, и она упрекала отца, что тот, замшелый чурбан, не понимает дочь. Обычно это случалось после того, как я высказывал свое мнение о ее ухажерах.

— Знаете что, Елизавета Давидовна, — сказал я, когда Лиза смолкла. — Приходите завтра к девяти в госпиталь. Я вам кое-что покажу. После этого и поговорим.

Она подумала и кивнула. К моему удивлению приехала. Я приказал облачить ее халат с белой косынкой и объявил, что гостья будет меня сопровождать. Если этому и удивились, то виду не показали — в госпитале привыкли к моим закидонам. В тот день случились две абдоминальные операции — раненых привезли с фронта. На обычного человека кровь, вытекающая из раны, вытащенные из разрезанного живота кишки, вонь от их содержимого производят неизгладимое впечатление. Я ожидал, что Лиза грохнется в обморок или убежит прямо из операционной, даже предупредил на этот счет персонал. Самому отвлекаться было некогда. Однако Лиза не убежала — как тень, стояла у меня за спиной. Оглядываясь, я видел ее побледневшее лицо и упрямый взгляд.

В полдень я сводил на завтрак в ресторан. Здесь так называют обед. К моему удивлению, от пищи Лиза не отказалась, правда, ела мало. После трапезы я провел ее по палатам. В этом мире они кардинально отличались от тех, что в моем мире. Представьте огромный зал с десятками коек, на которых лежат раненые. Стоны, крики боли, запах гниющего тела, мочи и человеческих испражнений. Сестры милосердия, которые бегают с утками и поильниками. Санитары с носилками, на которых тащат раненого из операционной, или выносят накрытый простыней труп. Я ходил от койки к койке, где лежали прооперированные мной пациенты, интересовался их самочувствием, слушал, обследовал, отдавал распоряжения сопровождавшим меня сестрам. Лиза не отставала. Утомившись, я вышел во двор и присел на лавочку. Лиза пристроилась рядом.

— Для чего вы мне это показали? — спросила после короткого молчания.

— Для расширения кругозора.

Она посмотрела удивленно.

— Вы живете в счастливом мире, Елизавета Давидовна. У вас любящие родители и родственники. Вы шьете новые платья и примеряете драгоценности. Но есть и другой мир, вот этот, — я кивнул в сторону госпиталя. — В нем кровь и страдания, боль и смерть. От этих солдат не пахнет духами, но они защищают наш мир. И когда стоит выбор, кому уделить время: барышне или этим людям, я выбираю их. Понятно?

— Да, — сказала она и встала. — Я все поняла, Валериан Витольдович! Не провожайте! Вам нужно отдохнуть.

Она повернулась и пошла к воротам. Я проводил ее взглядом и пожал плечами. А вечером в дверь квартиры постучали. Я как раз принял ванну и собирался спать, но, чертыхнувшись, набросил халат и пошел открывать. На пороге стоял Поляков. Его вид не сулил доброго.

— Нам нужно поговорить! — заявил он и, не ожидая приглашения, прошел в комнату. Я прикрыл дверь и отправился следом. В гостиной Поляков плюхнулся на стул и недобро посмотрел на меня. Я пожал плечами и устроился напротив.

— Лиза рассказала мне о посещении госпиталя, — начал Поляков. — А потом заявила, что пойдет в сестры милосердия.

— Похвально, — кивнул я.

— Что вы понимаете?! — взвился он. — Моя девочка, дочь Полякова, будет выносить судна за какими-то гоями?

— Эти гои защищают нас от врага.

— Я это знаю. Поэтому много жертвую на госпитали и лазареты. Помогаю увечным.

— Лиза сочла это недостаточным.

— Это вы настропалили ее!

Сухой палец указал на мою грудь.

— Даже не пытался. Решение Елизаветы Давидовны для меня новость. Но я одобряю его.

— Что вы делаете со мной?! — Поляков схватился за голову.

Я подумал и сходил к буфету. Принес початую бутылку рома и бокалы. Напустил в них янтарного напитка и придвинул один к Полякову. Тот схватил его и осушил махом. Зря. Ром у меня хороший, его нужно пить, смакуя.

— Никогда не видел ее такой, — Поляков шмыгнул носом. — Глаза горят, губы сжала. «Пойду — и все!» И ножкой топает. Не понимает, что надо мной будут смеяться. Что делать? — он умоляюще посмотрел на меня.

На миг мне стало его жалко. У меня тоже есть дочь. Я отхлебнул из бокала. Хороший ром!

— Почему думаете, что будут смеяться?

— У нас такое не принято.

— Зря. Ольга Александровна, наследница императрицы, командует санитарным поездом. Сестры милосердия в нем — дочери знатнейших людей России. Они почему-то не гнушаются выносить горшки за солдатами. Почему для вас это позор?

Он глянул исподлобья.

— Давайте откровенно, Давид Соломонович! Для чего вы свели меня с Лизой?

Он насупился.

— Вы богаты, но вам не хватает положения в обществе. Зять из аристократов, как вы думаете, исправит ситуацию.

— Вы умны, — буркнул он.

— Благодарю! — кивнул я. — Но вы заблуждаетесь. У меня нет связей в высшем обществе. Возможно, были, но я о них позабыл. Утратил память вследствие клинической смерти. Так что помочь не смогу. А вот Лиза — да.

Он уставился на меня.

— Как воспримут при царском дворе весть, что дочь Полякова стала сестрой милосердия? Что она ухаживает за ранеными солдатами в госпитале? Как считаете?

В его глазах мелькнула понимание.

— К евреям в России относятся настороженно. У вас много единоверцев в Германии. Есть люди, которые считают, что евреи симпатизируют врагу. Ваши пожертвования считают откупными деньгами. А вот делом показать себя патриотом… Это оценят.

— Гм! — он повертел в пальцах бокал. — Можно еще рому?

Не жалко. Я наполнил ему бокал. Поляков отхлебнул, покатал напиток на языке и медленно проглотил.

— Хороший ром! Сразу видно, что учились в Германии. Там ром любят. Хочу спросить. Если Лиза придет в госпиталь… Ей обязательно выносить горшки?

— Какое у нее образование?

— Женская гимназия.

— Госпиталь нуждается в специалистах. Поручить человеку с гимназическим образованием выносить горшки — это все равно, что забивать гвозди микроскопом. Лиза может стать медицинской сестрой. Сделать раненому укол, поставить банки, сменить повязку… Неплохие навыки для будущей матери и жены. Не всегда врач может оказаться под рукой.

— Похлопочете за нее?

— Если не будет возражать.

— Не будет! — покрутил он головой. — Еще просьба. На днях в Минск прибывает государыня-императрица. В ставке пройдет совещание командующих фронтов.

— Откуда знаете?

— У меня, знаете ли, есть связи, — Поляков улыбнулся. — Государыню сопровождает наследница. В ходе таких визитов она посещает богоугодные заведения. Наверняка заглянет в ваш госпиталь. Буду благодарен, если вы представите ей Лизу, упомянув, чья она дочь.

Ну, жук! Ну, хватка!

— Сомневаюсь, что наследница заинтересуется мной.

— Не сомневайтесь. Всем известно, что вы оперировали Алексеева. В Москве тоже знают. К тому же герой, награжденный орденами… Наследница обязательно подойдет. Представите?

— Постараюсь.

— Благодарю! — протянул он руку. Я пожал ее. Поляков встал и пошел к выходу. Перед дверью он вдруг обернулся. — И знайте! Я буду рад видеть вас зятем!

Хлопнула, закрываясь, дверь. Я пожал плечами, допил ром и подошел к окну. Отодвинул штору. В свете горевшего у дома фонаря был хорошо виден стоявший у подъезда черный автомобиль. Из парадного вышел Поляков. Водитель выскочил наружу и открыл заднюю дверь. Поляков забрался внутрь. Водитель закрыл за ним дверцу и направился к своей. Спустя пару секунд автомобиль пыхнул дымом из выхлопной трубы и укатил из поля зрения.

Я вернул штору на место и убрал бутылку в буфет. Бокалы оставил на столе — прислуга завтра помоет и уберет. Хорошо жить барином! Мне нравится. Я зевнул, скинул халат и пошел в спальню. «Представить Лизу наследнице… — подумал, залезая под одеяло. — Она даже не подойдет. Сестра милосердия и зауряд-врач… Плевать ей на нас!»

Я не представлял тогда, насколько ошибаюсь. И что из этого выйдет…

Глава 13

«Руссо-Балт» наследницы вкатился в раскрытые ворота и, скрипнув тормозами, остановился у крыльца госпиталя. Следом подъехал автомобиль сопровождения. Процокали по мощеному двору копыта коней казаков охраны. Подскочивший адъютант открыл дверцу автомобиля. Подобрав подол платья, Ольга вышла наружу.

Ее встречали. От крыльца навстречу шагнул статский советник в парадном мундире с орденами.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество! Рад приветствовать вас в нашем госпитале!

— И вам здравствовать, Филипп Константинович! — кивнула Ольга. — Давно не виделись.

— С апреля, ваше императорского высочество!

— А, кажется, что давно. Не будем терять времени, — она оглянулась на свиту из второго автомобиля. — Со мной пойдут Алексей Иванович (адъютант в чине капитана щелкнул каблуками) и Афанасий Петрович, — добавила Ольга, поймав взгляд сопровождавшего ее лейб-медика. — Остальным — ждать. Показывайте, Филипп Константинович!

— Прошу! — начальник госпиталя сделал приглашающий жест.

Они поднялись по ступеням и вошли в холл госпиталя.

— Куда прикажете для начала? — спросил статский советник. — Операционные залы, палаты для офицеров? Или к нижним чинам?

— К солдатам! — сказала Ольга.

Они вошли в большой зал, уставленный койками с ранеными. Одни из них лежали под одеялами, другие — поверх. Последние были халатах из плотной байки. При виде гостей, солдаты с интересом уставились на вошедших. Привычным глазом Ольга отметила чистоту в палате, белизну постельного белья и передников сестер милосердия. Те замерли у коек, пожирая взглядами наследницу. В палате недавно прибирали, раненых, судя по их виду, помыли и переодели, однако запахи больницы остались. В воздухе витал дух лекарств и крови.

— Проведите меня к тяжелораненым, — попросила Ольга.

— Сюда! — указал Загряжский.

Он повел ее в дальний конец палаты. Ольга подошла к первой койке. В ней лежал молодой солдат, укрытый до подбородка. Руки в рукавах нательной рубахи вытянуты поверх одеяла. Ольга шагнула в проход. С бледного лица на наследницу смотрели синие глаза, в которых читались восторг и обожание. Наследница и будущая императрица соизволила проявить внимание к простому солдату!

— Как твое имя, братец? — спросила Ольга.

— Иван я, ваше императорское высочество, — прошептал солдат. — Кузьмичевы мы.

— Где был ранен?

— Под Сморгонью.

— Как тебя угораздило?

— Герман бомбы из пушек кидал. Одна разорвалась близко. Кольку и Митьку — наповал, а меня — осколком в живот. Думал, что помру. Дохтур спас. Осколок достал, живот заштопал. Теперь буду жить. У Лесного, бают, все выживают. Спаси его бог! — раненый перекрестился.

— Лесной? — Ольга посмотрела на Загряжского.

— Зауряд-врач Довнар-Подляский, — пояснил тот. — Солдатам трудно выговорить его фамилию, вот и окрестили Лесным. Им так привычнее.

— Крест! — приказала Ольга.

Подскочивший адъютант подал ей крестик на колодке, украшенной черно-желтой лентой.

— Это тебе за храбрость! — Ольга вложила награду в белую ладонь солдата. — Поправляйся, Иван Кузьмичев!

— Рад стараться, ваше императорское высочество! — прошептал солдат.

Ольга кивнула и подошла к другой койке. Там сцена повторилась, включая поминание «Лесного». Обойдя всех тяжелораненых, наследница направилась к выходу.

— Теперь к офицерам? — спросил статский советник в коридоре.

— Попозже. Хочу поговорить с вашим «Лесным», — она улыбнулась. — Он и вправду хорош?

— Золотые руки! — подтвердил Загряжский. — Оперирует, как бог. Что удивительно, учитывая его возраст. А знает сколько! Старые врачи, у которых десятки лет практики, такого не ведают. В Германии учился.

— В Германии? — переспросил лейб-медик из-за плеча Ольги. — У кого?

— У профессора Бауэра из Мюнхенского университета.

— Слышал, — кивнул лейб-медик. — Хотел бы поговорить с зауряд-врачом.

— Он сейчас занят — оперирует.

— А можно посмотреть? — спросила Ольга.

— Ну… — Загряжский замялся. — Он этого не любит. Выгнать может.

— Наследницу? — улыбнулся лейб-медик.

— Насчет ее императорского высочества не знаю, — вздохнул статский советник. — А меня прогонял. Без халата в операционную вошел.

— Выгнал? — удивилась Ольга. — Своего начальника?

— Штатский человек, — развел руками Загряжский. — То, что его одели в мундир, дела не меняет. Для Валериана Витольдовича не существует чинов.

— И вы терпите? — изумился лейб-медик.

— Так гений, — развел руками статский советник. — С его появлением число умерших в госпитале заметно сократилось. Вы же видели Кузьмичева. В другое время его бы и оперировать не стали — ранение в живот, бесполезно. К тому же привезли поздно. А у Довнар-Подляского такие выживают, причем, все.

— И вправду гений! — покачал головой лейб-медик.

— Но вы все же спросите, — сказал Ольга. — Ваш рассказ только подогрел наш интерес.

— Попробую! — кивнул статский советник.

По широкой лестнице они поднялись на второй этаж. У дверей с закрашенным белой краской стеклами начальник госпиталя попросил их подождать. Сестра принесла ему белый халат и помогла облачиться. Загряжский скользнул внутрь — удивительно ловко для его комплекции, и скоро появился обратно.

— Разрешил, — сказал, улыбаясь. — Двоим.

— Пойдут я и Афанасий Петрович, — решила Ольга.

— Распоряжусь, чтоб вам помогли.

Сестра милосердия отвела гостей в комнату, где их облачили в белые халаты. Ольге повязали косынку, лейб-медику водрузили на голову белую шапочку.

— Теперь это! — сестра взяла марлевую маску.

— Обязательно? — сморщился Афанасий Петрович.

— Без нее нельзя.

— Даже ее императорскому высочеству?

— И ей тоже. У Валериана Витольдовича с этим строго.

Сестра выглядела непреклонно.

— Не спорьте, Афанасий Петрович! — вмешалась Ольга. — Со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

Лейб-медик только руками развел. Ольгу одолевало любопытство. Что это за врач такой, перед которым робеет начальник госпиталя? А сестра милосердия боится больше, чем наследницу престола?

Их ввели в операционную. Ольга увидела стол с лежащим на нем пациентом, над которым склонились трое в белых халатах. Двое мужчин и одна женщина, как разглядела Ольга. Женщину она определила по такой же, как у нее косынке. Еще одна женщина находилась несколько позади, наблюдая за операцией. Лица медиков закрывали маски, халаты были заляпаны кровью. «Кто из них Довнар-Поляский?» — подумала Ольга и подошла ближе. Один из мужчин поднял голову и посмотрел на нее. Взгляд глубоко посаженных зеленых глаз словно обжег ее. «Не мешай!» — говорил он. Ольга кивнула и замерла на месте.

— Зажим! — сказал обладатель зеленых глаз.

Женщина в косынке протянула ему блестящую железку. Довнар-Подляский, а это, точно, был он, взял инструмент и сунул в рану на теле пациента.

— Иглу!

Женщина протянула ему кривую иглу с вдетой в нее ниткой. Хирург взял ее, и его рука скрылась в ране. По ее движениям Ольга поняла, что шьет врач быстро. Спустя несколько минут он отдал иглу сестре, и та протянула другую. Довнар-Подляский стал зашивать саму рану. Наложив стежок, он движением пальцев вязал узел, а сестра тут же обрезала нить ножницами.

Закончив, зеленоглазый отдал иголку сестре и стянул с лица марлевую маску. Улыбнулся гостям.

— Здравствуйте, ваше императорское высочество! Я зауряд-врач Валериан Витольдович Довнар-Подляский. Извините, что встретил неласково. Операция.

— Не нужно извиняться, — сказала Ольга, в свою очередь стянув маску. — Сама не люблю, когда мешают.

— Не хотите чаю? У нас принято по завершению операции посидеть за самоваром.

— Благодарю, — улыбнулась Ольга. — Но у меня мало времени. Нас ждут в лазаретах и госпиталях.

— Жаль! — огорчился Довнар-Подляский. — Никогда не пил чай в компании наследницы престола.

Лейб-медик за спиной Ольги тихо охнул. Этот странный хирург не имел понятия о приличиях.

— Думаю, у нас будет такая возможность, — улыбнулась Ольга. — А пока представьте мне ваших коллег.

— С удовольствием! — сказал Довнар-Подляский и дал знак сотрудникам. Те стянули маски и подошли.

— Врач-анестезиолог Керножицкий Нил Георгиевич. (Мужчина лет сорока поклонился Ольге.) Хирургическая сестра Семенова Капитолина Аркадьевна. (Семенова сделал книксен.) А это юное создание — медсестра-стажер, Елизавета Давидовна Полякова, дочь известного промышленника и финансиста. Добровольно вызвалась обучаться медицине, чтобы помогать раненым.

Полякова ожгла Ольгу неприязненным взглядом. «Это она с чего?» — удивилась наследница.

— Похвально, Елизавета Давидовна, — сказала, улыбнувшись девице. — Я запомню. Хочу поблагодарить вас, господа, за труд на благо Отечества. Раненые и начальник госпиталя отзываются о вас хорошо. Трудитесь — и награда воспоследует. За престолом дело не станет.

— Благодарим, ваше императорское высочество, — нестройно отозвались медики. Только Довнар-Подляский промолчал. Улыбнулся Ольге, и она вдруг поняла, что он не такой строгий, каким казался поначалу.

«А он хорош собой, — подумала наследница. — Не красавец, нет, но милый. Есть в нем что-то привлекательное. Вон как еврейка на него смотрит! Влюблена? Похоже. Теперь ясно, почему я не понравилась ей. Приревновала».

Эта мысль развеселила наследницу, и она улыбнулась.

— Всего хорошего, господа! До свидания!

Она повернулась и вышла из операционной. В коридоре ее догнал лейб-медик.

— С вашего позволения, ваше императорское высочество, я задержусь. Нужно кое-что узнать.

— Оставайтесь, Афанасий Петрович! — кивнула Ольга. — Присоединитесь к нам позже. А я — к раненым офицерам. Алексей Иванович?

Ожидавший их в коридоре адъютант подскочил и поклонился…

Лейб-медик вернулся в операционную. Та оказалась пуста. Раненого унесли, а медиков не наблюдалось. Афанасий Петрович нашел их в соседней комнате. Сняв халаты, врачи мыли руки. Он подождал, пока они закончат, и подошел к Довнар-Подляскому.

— Меня зовут Афанасий Петрович Горецкий. Я лейб-медик ее императорского величества Марии III. Могу я поговорить с вами приватно?

— Пожалуйста! — кивнул Довнар-Подляский и повернулся к коллегам. — Идите пить чай. Я скоро присоединюсь.

Врач и сестры вышли из комнаты. Перед уходом женщины бросили на Горецкого полные любопытства взгляды.

— Слушаю, — сказал Довнар-Подляский.

— Мне сказали, что вы учились в Германии.

— Да, — подтвердил врач, и Горецкий увидел, что он насторожился. «Это с чего?» — удивился лейб-медик.

— В Германии лечат белокровие?

— Вы говорите о лейкозе?

— Так там называют белокровие?

— Да, — подтвердил собеседник, чуть помедлив.

— Пусть будет лейкоз, — кивнул Горецкий. — Так лечат?

— Нет. Его нигде не лечат. Нужна пересадка костного мозга, а с этим сложно. Методики нет, подобрать донора не получится. Для этого нужно исследовать десятки параметров. Здесь пока не умеют.

«Какой костный мозг? Какая пересадка?» — удивился Горецкой, но тут же забыл. К чему эти расспросы? Ответ ясен.

— Благодарю, Валериан Витольдович! Не смею больше задерживать.

Горецкий повернулся и пошел к двери.

— Погодите, Афанасий Петрович!

Лейб-медик остановился и повернулся к врачу.

— У наследницы лейкоз?

— С чего вы взяли? — попытался возразить Горецкий.

— О простом человеке вы бы не стали хлопотать. И симптомы налицо. Бледность, опухшие лимфоузлы на шее. Она прикрыла их воротничком платья, но все равно заметно.

«Он и вправду гений, — подумал Горецкий. — Поставить диагноз с первого взгляда…»

— Надеюсь, вы умеете хранить тайны?

— Разумеется, — кивнул Довнар-Подляский. — Вот что, Афанасий Петрович. Обещать не буду, но можно попытаться.

— Как?! — Горецкий подлетел к нему. — Как вы это сделаете?

— Смотрите!

Доктор вытянул руку. Над его ладонью возникло и заиграло золотисто-зелеными сполохами непонятное свечение. Оно поднималось и опадало, пока не исчезло вовсе, втянувшись в ладонь.

— Что это?

— Мой дар. Получил его после клинической смерти. Я, знаете ли, однажды умирал, — он хмыкнул. — Меня отнесли в чуланчик и накрыли простынкой. Но вопреки заключению врача я очнулся. Если больной хочет жить, медицина бессильна, — Довнар-Подляский улыбнулся. — Свечение, что вы видели, целебно. Я лечу им раненых. Поправляются даже самые тяжелые. Например, после операции на кишечнике.

— Нам их показали, — кивнул Горецкий.

— У них всех был перитонит. Операции на кишечнике следует проводить не позже шести часов после ранения. Но пока довезут… Если б не свечение, они бы умерли. Я, правда, не использовал его для лечения лейкозов, но попробовать стоит. Хуже не станет.

Безумная надежда охватила Горецкого.

— Валериан Витольдович! Если у вас выйдет… За свое будущее можете не волноваться!

— А вот этого не надо! — нахмурился доктор. — Мне, знаете, все равно кого лечить: солдата или наследницу. Но если я могу ей помочь, почему бы не попытаться? Только у меня условие.

— Какое? — насторожился Горецкий.

— Если мне удастся, вы никому об этом не расскажете. Наследница — тоже. Любой, кто станет причастным к тайне, обязуется молчать.

— Но почему? — изумился Горецкий.

— Потому что меня убьют, — буркнул доктор.

«Кто? Почему?» — собирался спросить Горецкий, но в последний миг удержался. Ему нет дела до фантазий этого странного врача. Условие не обременительное. Он и сам собирался требовать подобного.

— Согласен! — кивнул Горецкий. — Когда и где?

— Сегодня, у меня на квартире, — сказал Довнар-Подляский. — Адрес: улица Подгорная, доходный дом Кутового, квартира пять. Второй этаж. Приезжайте, как стемнеет. И без казаков! — сморщился он. — Можете взять женщину, которая поможет пациентке раздеться и одеться. Устраивает?

— Да! — сказал Горецкий, подумав.

— Тогда до вечера! — сказал врач…

* * *

«Руссо-Балт» рыкнул мотором и замер у трехэтажного кирпичного дома на крутом склоне. Жандармский подполковник на переднем сиденье повернулся к наследнице.

— Приехали, ваше императорское высочество!

— Хорошо, — кивнула Ольга. — Ждите меня здесь.

— Вы уверены? А как же безопасность?

— А что мне грозит? — улыбнулась Ольга. — В центре Минска, где размещены Ставка и штаб фронта?

— Всякое бывает, — возразил подполковник.

— Я не одна. Со мной Афанасий Петрович и Елена.

Подполковник вздохнул. Ему хотелось сказать, что думает о таком сопровождении, но он промолчал. Приказ следует выполнять. Выскочивший из машины водитель открыл перед ним дверцу автомобиля. Подполковник выбрался наружу и помог выти наследнице. Сопровождавший ее Горецкий, в свою очередь, помог фрейлине. Две женщины в шляпках и мужчина в котелке скрылись в дверях дома. Подполковник поднял руку. В тот же миг от угла дома отделилась и приблизилась к нему тень. Ступив в свет фонаря, она поклонилась.

— Ну? — спросил подполковник.

— Доктор у себя, вернулся около часа назад, — доложил агент. — Заказал у прислуги самовар с баранками, никуда не выходил. Вокруг тихо. Посторонних лиц в доме не наблюдается.

— Что удалось узнать о Довнар-Подляском?

— Хозяин отзывается о нем хорошо. Тихий и спокойный жилец. Дебошей не устраивает, женщин не водит. Уходит рано, возвращается поздно. Работает в выходные и праздничные дни.

— Церковь посещает?

— Не замечен. Он католик.

— В Минске нет костелов?

— Имеются, ваше высокоблагородие. Но не ходит.

— Социалист?

— Не похоже. Те любят компании. Собираются вечерами и спорят о своем Марксе. При этом громко ругаются, — агент позволил себе улыбнуться. — К доктору не приходят, да и сам он никого не посещает. Домосед.

— Ладно, — сказал подполковник. — Возвращайся на пост. И смотри в оба!

Агент поклонился и вернулся за угол. Подполковник обошел автомобиль, пнул носком сапога скат и облокотился на закрытую дверцу. Ситуация ему не нравилась. Для чего наследница приехала сюда, да еще тайно, без охраны? Хочет показаться доктору? Врача можно вызвать в резиденцию, и тот прибежит, никуда не денется. Нет, вздумала посетить на квартире. Почему? Тайна. Их подполковник не любил, потому злился.

Пока он так переживал, Ольга со спутниками по тускло освещенной лестнице поднялись на второй этаж. Горецкий постучал в дверь с номером «5», нарисованным на филенке. За дверью послышались шаги, и она распахнулась.

— Добрый вечер! — поприветствовал их Довнар-Подляский. — Проходите!

На нем был парадный мундир с орденами. «Для меня надел», — догадалась Ольга. Он отступил в сторону, пропуская гостей в комнату. Оказавшись внутри, Ольга осмотрелась. Довольно скромная обстановка. Стол с четырьмя стульями, платяной шкаф, диван и буфет. Под ногами дешевый ковер, скрывающий крашеные коричневой краской половицы.

— Выпьем чаю? — предложил Довнар-Подляский. — Я заказал самовар и баранки. Они вкусные.

Он указал на стол, где стоял самовар со спиртовой горелкой и поднос с горой румяных баранок.

— Потом, — отказалась Ольга.

— Как хотите, — кивнул он. — Тогда прошу всех присесть.

Гости и хозяин разместились за столом. Горецкий помог Ольге, Довнар-Подляский — камеристке.

— Все обязались хранить тайну? — спросил зауряд-врач.

— Да, — подтвердила Ольга.

— Барышня тоже? — он посмотрел на ее спутницу.

— Познакомьтесь! — сказала Ольга. — Елена Васильевна Адлерберг. Графиня и моя фрейлина. Доверяю ей как самой себе.

— Очень приятно, — приподнялся со стула хозяин квартиры. — Валериан Витольдович Довнар-Подляский, зауряд-врач. Графиня кивнула. — Раз все посвящены в тайну, то приступим. Для начала хочу спросить вас, ваше императорское высочество, что вы знаете о крови?

— Можно без титулов, — сказала Ольга. — Я здесь неофициально. О крови знаю то, что она красная и без нее человек умирает.

— Совершенно верно, Ольга Александровна! — улыбнулся врач. — А что делает кровь красной?

— Кровяные тельца.

— Их еще называют эритроциты. Они переносят кислород к тканям. Эритроцитов у нас триллионы. Ежесекундно у человека образуется около двух с половиной миллионов красных телец и столько же разрушается. Срок жизни этих незаменимых помощников человека 125 суток. Формируются они в костном мозге черепа, позвоночника, таза и ребер. Если по каким-либо причинам эта функция нарушается, человек чувствует себя плохо. Результатом становится болезнь, которую называют лейкозом или белокровием. Она плохо лечится. Вот и вам не повезло.

Ольга кивнула.

— Как я буду вас лечить? Смотрите! — он протянул к ним раскрытую ладонь. Над ней вдруг возникло свечение. Золотисто-зеленые сполохи вздымались и опадали, пока не втянулись обратно в кожу. — Это мой дар. Свечение целебно. Благодаря нему, я спасаю жизни безнадежных пациентов. Белокровие пока не лечил, но считаю нужным попробовать. Согласны?

— За тем и приехали, — сказала Ольга.

— Для начала я попробую воздействовать на грудину. Необходим контакт с кожей. Чем ближе свечение к пораженному органу, тем сильнее эффект. Вам следует раздеться до пояса. Груди можно прикрыть, в спальне есть чистая простыня. Возражения есть?

Ольга покрутила головой.

— Тогда проходите в спальню. Елена Васильевна поможет вам раздеться. Как будет готово, позовите.

Ольга и фрейлина встали и скрылись за дверью спальни. Та оказалась небольшой. Железная кровать с никелированными шарами и плюшевым покрывалом, пышная подушка у спинки. Еще имелась небольшая тумбочка с настольной лампой и стул. Скромно, даже аскетично. Поверх покрывала лежала сложенная простыня.

Лена расстегнула пуговки на спине наследницы и помогла ей спустить верх платья до пояса. «Надо было блузку надеть, — подумала Ольга. — Но кто ж знал?» Фрейлина расстелила поверх одеяла простыню. Ольга легла на нее лицом вверх. Фрейлина стащила с нее туфельки и стала прикрывать груди концами простыней.

— Не стоит, — сказала наследница. — Он врач. Зови!

Лена вышла и вернулась с мужчинами. Довнар-Подляский взял стул и сел рядом с кроватью. Вытянув руку, положил ладонь между грудей пациентки. Та оказалась прохладной, Ольга невольно вздрогнула.

— Не напрягайтесь, Ольга Александровна! Все будет хорошо.

От его руки стало истекать тепло. Оно лилось ласково и нежно, и Ольге стало хорошо. Она закрыла глаза. Накатило воспоминание. Она, маленькая, лежит в кроватке, а отец гладит ее по спинке. У него мягкая и ласковая рука. Ольге необыкновенно приятно, и она прикрывает глазки от удовольствия…

Тепло внезапно исчезло. Ольга открыла глаза. Врач все также сидел перед ней, но его руки на ее груди больше не было. Выглядел Довнар-Подляский уставшим. Осунувшееся лицо, тени под глазами…

— На сегодня все, — сказал ей. — Продолжим завтра. Одевайтесь и проходите в гостиную.

Он встал и вышел. Следом ушел Горецкий. Лена помогла Ольге встать и одеться.

— Как ты? — спросила, покончив с пуговками.

— Хорошо, — ответила Ольга, прислушавшись к ощущениям. К своему удивлению, она чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Как будто не было долгого дня с утомительными визитами, слабости и чувства разбитости. Она будто проснулась после крепкого сна.

— Сколько это продолжалось? — спросила фрейлину.

— Пару минут, — ответила Лена. — Так интересно! У него ладонь будто просвечивалась насквозь. Никогда такого не видела!

— Я — тоже, — сказала Ольга. — Идем.

Они вернулись в гостиную. Довнар-Подляский и Горецкий сидели за столом. Увидев женщин, они встали.

— Чаю? — предложил Довнар-Подляский.

— С удовольствием! — ответила Ольга. Она вдруг ощутила зверский аппетит. Странно. К доктору они отправились после ужина.

Гости и хозяин расселись за столом. Довнар-Подляский налил в чашку заварки, разбавил ее кипятком из самовара и подал Ольге. Затем придвинул вазу с наколотым сахаром и поднос с баранками. Горецкий сделал тоже для Елены. Затем мужчины налили чая себе. Ольга положила в чашку кусок сахару, размешала его ложечкой и сделала осторожный глоток. Чай оказался хорош. Горячий и сладкий, он ласкал нёбо и язык. Ольга взяла баранку и впилась зубами в сдобную мякоть. Чай и свежая выпечка оказались необыкновенно хороши, Ольга не заметила, как съела несколько баранок и выпила две чашки. Пришла в себя от устремленных на нее взглядов.

— Вкусно! — сказала, смутившись.

— У вас отменный аппетит, Ольга Александровна, — сказал Довнар-Подляский. — Это радует.

— Хороший признак, — согласился Горецкий. — И на лице появился румянец. Похоже, лечение помогает.

— Завтра продолжим, — сказал хозяин квартиры. — Нужно закрепить результат.

— Разумеется, — согласился Горецкий.

Ольге не понравилось, что о ней говорят так, будто ее здесь нет.

— А вы как чувствуете себя? — спросила хозяина квартиры.

— Будто мешки грузил, — улыбнулся он.

— Это так тяжело?

— Силы тянет. Но вы не беспокойтесь. К утру они восстановятся.

— Что вы чувствуете, когда лечите?

— Это зависит от пациента. Если рана чистая, то, как будто вода стекает с ладони. Если воспалена, ощущаю сопротивление. Будто «воде» что-то мешает. Приходится «толкать».

— А со мной?

Он задумался.

— Впечатление, как будто мял рукой мяч из гуттаперчи. Я давлю, а он сопротивляется. Но потом слегка поддался.

Сравнение показалось Ольге забавным, и она рассмеялась. Довнар-Подляский улыбнулся.

— Расскажите о себе, Валериан Витольдович? Кто ваши родители, где росли, учились?

— Рад бы удовлетворить ваше любопытство, Ольга Александровна, но, увы, не могу. Потерял память вследствие клинической смерти. Афанасий Петрович в курсе. (Горецкий кивнул) Хорошо, не утратил медицинские знания. Так что в двух словах. Живу один. Родители умерли, близких родственников не имею.

— А друзья?

— Остались в лазарете, откуда меня перевели в Минск. Здесь пока не завел.

— А эта ваша стажер Полякова?

— Знакомая. Я оказал небольшую услугу Елизавете Давидовне, и ее отец попросил присмотреть за дочерью, когда та выказала желание служить в госпитале.

Ольга удивленно посмотрела на него.

— Вы оказали услугу, и взамен получили просьбу о новом одолжении? Странно.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — улыбнулся он. — У китайцев говорят так: если ты спас жизнь человеку, то в ответе за него до конца дней. Поскольку вмешался в его Судьбу.

— Вы спасли Полякову?

— Можно сказать так, — ответил Довнар-Подляский, и по его тону Ольга поняла, что он раздосадован. — Хотя, думаю, жизни ее ничего не угрожало. Только кошельку, — он улыбнулся. — Такую потерю ее отец пережил бы.

— Не посвятите в подробности?

— Думаю, это не интересно, — сказал он. — Не сочтите меня невежливым, Ольга Александровна, но я устал и хотел бы отдохнуть.

— Извините! — сказала Ольга и поднялась. Следом встали другие. — Не провожайте нас, Валериан Витольдович! Отдыхайте! Благодарю за лечение и угощение! До свидания!

Она направилась к выходу. Подскочивший Горецкий открыл перед ней дверь. Они вышли на площадку.

— Идите вперед, Афанасий Петрович! — приказала Ольга. — Мы — следом!

Горецкий поклонился и стал спускаться по ступенькам лестницы. Ольга дождалась стука двери в подъезд и повернулась к фрейлине.

— Как он тебе?

— Симпатичный! — улыбнулась Лена. — Но себе на уме. У него есть какая-то тайна, это притягивает. Тебе понравился?

— Грубиян он! — хмыкнула Ольга. — Мы в ответе за тех, кого приручили, — передразнила она. — Наглец! Выставил нас, как прислугу. Я это ему вспомню!

Фрейлина в ответ только улыбнулась. Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Подскочивший подполковник помог им сесть в автомобиль. Дорогой все молчали. По прибытию Ольга отозвала в сторону жандарма.

— У меня к вам поручение, Викентий Игнатьевич.

— Слушаю! — вытянулся жандарм.

— Разузнайте по своим каналам, что связывает врача Довнар-Подляского с семьей Полякова, в частности, его дочерью. Это важно.

— Сделаем, ваше императорское высочество!

«Вот так! — подумала Ольга, отходя. — А то: „думаю, это не интересно…“ Мне вот, например, интересно. Очень…»

Глава 14

— Разрешите доложить о выполнении поручения, ваше императорское высочество?

— Слушаю, Викентий Игнатьевич!

— Как мне удалось узнать, Довнар-Подляский познакомился с Поляковым, отбив его дочь у разбойников.

— Где он их отыскал?

— В Минске. Госпожа Полякова запозднилась у подруги и возвращалась домой затемно. На пустынной улице на ее экипаж совершила нападение шайка Рваного. Известная личность, проходившая по учетам в полиции. За ним числились дерзкие ограбления с применением оружия, убийства и немилосердность к жертвам. Кучера Поляковой оглушили кистенем, ей самой приставили нож к горлу. Чем бы кончилось, неизвестно, но поблизости случился Довнар-Подляский. Он достал пистолет и перестрелял разбойников. Затем посадил Полякову в экипаж и отвез ее домой, не забыв и кучера.

— Так вот взял и перестрелял? Он же врач!

— Службу Довнар-Подляский начал вольноопределяющимся в Могилевском полку. Воевал. Награжден орденом Святого Георгия четвертой степени. Не каждый офицер такой имеет.

— Совсем забыла. В газетах писали, что он отбил атаку на лазарет. Теперь все ясно. Как Поляков отблагодарил спасителя дочери?

— Не могу знать, ваше императорское высочество. В гостях у него доктор побывал, это известно. Но вот чем кончилось… Касаемо их отношений. Точных сведений нет, но существуют предположения. Не знаю, интересны ли они вам?

— Не стесняйтесь, Викентий Игнатьевич!

— Мои коллеги из Минского жандармского управления полагают, что Поляков метит Довнар-Подляского в зятья.

— Их сведениям можно доверять?

— Абсолютно. Коллеги — профессионалы высшей пробы. Раскрыли германскую шпионскую сеть в Минске. Один из агентов проник даже в штаб корпуса. Представляете? Их всех взяли в один день, резидент, правда, успел застрелиться. Но и без того молодцы.

— Для чего Полякову Довнар-Подляский? Он же беден.

— Зато древнего рода. Его предки сидели на троне Польши. Породниться с таким — мечта парвеню1 из евреев. К тому же врач. Будет зарабатывать деньги, а не тянуть их из тестя.

— И вправду… Спасибо, Викентий Игнатьевич!

— Рад стараться! Могу спросить?

— Да.

— Сегодня поедете к Довнар-Подляскому?

— Непременно. У нас ним дела по медицинской части. Можете не сопровождать.

— Никак не возможно, ваше императорское высочество! Головой отвечаю за вашу безопасность.

— Тогда не смею препятствовать. Как стемнеет, подавайте автомобиль. Раньше нельзя. Не хочу привлекать внимание обывателей. А то пойдут сплетни.

— Понял, ваше императорское высочество!

— До вечера, Викентий Игнатьевич!..

* * *

— Какое жалованье у зауряд-врача, Лена?

— Думаю, небольшое. С чего ты заинтересовалась?

— Неудобно перед Валерианом Витольдовичем. Мало того, что он отказался от денег и награды, так еще и кормит.

— А аппетит у тебя зверский!

— Не смейся! Это последствие лечения.

— Хорошее последствие. Тебя не мешает подкормить. Совсем отощала.

— Не всем же быть пышками!

— Я не пышка, а женщина в теле. Мужчинам такие нравятся.

— Уверена?

— Не раз слышала от них.

— Мне не говорили.

— Попробовали бы сказать! Ты же наследница. Мне можно.

— Думаешь, ему нравятся полные?

— Спроси.

— Бессовестная!

— Да ладно тебе! Думаешь, не вижу? Понравился тебе доктор. Мне, к слову, тоже. Чувствуется благородная кровь. Недаром предки на троне сидели.

— Как узнала?

— Заглянула в местную Бархатную книгу. Надо же знать, с кем ешь баранки.

— Ты невозможна!

— Да будет тебе, Ольга! Что дурного в том, что тебе понравился мужчина? Тем более, он того стоит. Не какой-то бездельник при дворе, а гениальный врач и, одновременно, аристократ. Редчайшее сочетание. Согласно Уложению о престолонаследии вполне может стать твоим мужем.

— Ты и это посмотрела?

— Я хорошая фрейлина.

— Не знаю, Лена… Не думала. Нет, думала, конечно, но не так прямо. Предположим, он мне нравится, ну, а я ему?

— Узнаем.

— Как?

— Лучший способ — дружеское застолье. Выпили, поговорили, пообщались. Тогда и станет видно, кто и как к кому дышит.

— Как это организовать?

— Пошли ему на дом вина и закусок. Дескать, не хочешь его объедать. А то на баранки тратится.

— Змея! Ехидна!

— Не надо меня бить! Я еще пригожусь.

— Твои слова ранят меня.

— Я пытаюсь тебя развеселить. Ходишь сама не своя. При визите в лазарет отвечала невпопад. Хорошо, что заметил только начальник, а я объяснила ему, что тебе нездоровится. Он проникся. Не говорить же, что наследница влюбилась.

— Ох, Лена!..

— Положись на меня! Отправим Довнар-Подляскому еды и вина. Я возьму гитару…

— Зачем тебе этот инструмент парикмахеров?

— Рояль мне не втащить. Спою ему про любовь.

— И он положит глаз на тебя!

— Вряд ли. Прошлый вечор на тебя смотрел.

— Думаешь, понравилась?

— Узнаем.

— Возле него еврейка крутится, дочь Полякова. В сестры милосердия пролезла, чтоб быть рядом с ним в госпитале. Ее отец метит Валериана Витольдовича в зятья. Ему лестно породниться с аристократом.

— Кости он получит, а не нашего доктора! Ишь, чего захотел?!

— Она красивая, я ее видела.

— Ты не хуже.

— Не надо, Лена! Маленькая, тощая и конопатая.

— Миниатюрная, стройная и с изюминкой. Учись видеть в себе хорошее! А он, к слову, рыжий.

— Блондин. И волосы у него вьются. Интересно, они мягкие?

— Потрогаешь.

— Так он и позволил!

— Мужчины позволяют женщинам и не такое. Поверь.

— Мне так и сказать? Позвольте потрогать вашу прическу?

— Зачем? Предложи ему положить голову тебе на колени. И щупай, сколько захочешь!

— Для этого должны быть интимные отношения. Как их достичь?

— Сами случатся. Стоит только дать понять мужчине, что он тебе интересен.

— Его не остановит разница в положении?

— Этого ничего не остановит. Плевать ему титулы! Помнишь, как выставил нас из квартиры?

— Сама виновата. Он устал, а я с расспросами.

— Просто не хотел отвечать. Не понятно только, почему. История с Поляковой представляет его в выгодном свете.

— Может, он этого не хотел?

— Все мужчины хотят выглядеть героями. В том их суть. Что-то не так с этим доктором. У него какая-то тайна.

— Хорошо б ее узнать!

— Самой интересно…

* * *

За дверью пели. Ольга жестом остановила Горецкого, протянувшего руку к филенке, и приложила палец к губам. Все трое замерли.

— Что так сердце, что так сердце растревожено, словно ветром тронуло струну?! О любви немало песен сложено, я спою тебе, спою еще одну…2 — выводил за дверью сильный голос.

— А неплохо поет! — хмыкнула Лена.

— Тихо! — погрозила ей наследница.

— По дорожкам, где не раз ходили оба мы, я брожу, мечтая и любя. Даже солнце светит по-особому с той минуты, как увидел я тебя, — продолжил голос за дверь.

Фрейлина склонилась к уху наследницы:

— Думаю, влюбился.

— Вот только в кого? — вздохнула наследница и решительно постучала в филенку.

Пение прекратилось. Послышались шаги, и дверь открылась. На пороге возник Довнар-Подляский.

— Здравствуйте, Ольга Александровна, Елена Васильевна и Афанасий Петрович. Проходите!

Он посторонился, пропуская их внутрь. Войдя, Ольга увидела накрытый скатертью стол — вчера ее не было. На скатерти были расставлены бутылки, бокалы и тарелки со снедью.

— Ждете гостей, Валериан Витольдович?

— Угадали! — улыбнулся он. — Думал, чем их угостить? А тут стук в дверь. Открываю — посыльные с корзинками. А в них — это великолепие, — он указал на стол. — Неизвестный даритель не поскупился.

— Это я приказала, — кивнула Ольга. — Неудобно вас объедать. Вы не в обиде?

— Нисколько, Ольга Александровна! Только обрадован. Люблю вкусно поесть.

— Потому и пели?

— Поэтому — тоже.

— А еще отчего?

— Сегодня в госпиталь привезли молодого подпоручика. Многочисленные осколочные ранения груди и живота. Даже я считал, что он безнадежен, однако оперировать взялся. И у нас получилось! — он согнул руку в локте и потряс кулаком. — Будет жить!

— Вы всегда радуетесь в таких случаях? — разочарованно спросила Ольга.

— Конечно! Как бы вам это объяснить?.. Счастлива женщина, родившая ребенка. Она дала жизнь человеку. Мужчина этой радости лишен. Но если он врач и сумел спасти чью-то жизнь… Или продлить ее. Взять вас, Ольга Александровна. Вчера вы стояли здесь, бледная и уставшая. Взгляд тусклый. Сегодня у вас горят глаза, на щеках — румянец. Лимфатические узлы на шее не выпирают. Сейчас…

Он подошел к Ольге и сунул ей руки под воротник. От неожиданности наследница растерялась и не знала, как себя вести. Он же, помяв ей шею, отступил на шаг.

— Почти исчезли. Надо подмышки посмотреть.

— Там точно так же, — подключился Горецкий. — Я смотрел утром.

— Замечательно! — обрадовался Довнар-Подляский. — Эффект налицо. Сейчас продолжим, а потом — за стол!

Он довольно потер руки. Ольга ощутила разочарование. Похоже, еда ему нравится больше, чем она.

— Мне снять одежду, как вчера? — спросила сердито. — До пояса?

— Только снизу. Сегодня буду воздействовать на тазовые кости. Чулки можно оставить, а вот панталоны желательно убрать. Промежность, если стесняетесь, прикройте. Мне она не нужна.

Ольгу обидело это «не нужна». Она собиралась что-то сказать, но Лена взяла ее за руку и отвела в спальню. Там помогла снять юбку и панталоны. Уложив Ольгу на постель, прикрыла ей промежность концом простыни.

— А он хам! — не сдержалась Ольга. — Говорил со мной, как с прислугой!

— Врач! — пожала плечами Лена.

— Не все врачи такие. Например, Афанасий Петрович.

— Он лейб-медик. Пользует членов царской семьи, если те изволят схватить насморк. Если что сложнее, приглашает специалистов. Это он умеет. Вот и Довнар-Подляского разыскал.

— Он мог быть почтительней! — фыркнула Ольга.

— Знаешь что, подруга? — Лена присела на кровать. — Если тебе не по сердцу Валериан, отдай его мне. Я заберу — такого, какой он есть: непочтительного, грубого и насмешливого. Знаешь, почему? Потому что это настоящий мужчина, а не те слизняки, которые трутся при дворе. Отдаешь?

— Нет! — сказала Ольга. — Зови его!..

И вновь она испытала вчерашнее чувство. Из рук доктора изливалось ласковое тепло, оно умиротворяло и несло негу. Жаль, что это длилось недолго. Открыв глаза, Ольга увидела над собой лицо Лены.

— Уже? — вздохнула, садясь.

— Ушел, — подтвердила подруга. — Погладил тебе животик и удалился, — она хихикнула. — Хорошо было?

— Приятно, — кивнула Ольга.

— Я бы тоже не отказалась.

— Типун тебе на язык! — рассердилась Ольга. — Не забывай, зачем я здесь!

— Молчу! — согласилась Лена. — Забыла. Может, это и хорошо. Ты почувствовала себя лучше и стала интересоваться мужчинами. Мне, к слову, было приятно смотреть. Он касался тебя бережно. Врачи так не делают. Поняла?

— Посмотрим! — сказал Ольга, слезая с кровати. — Помоги мне одеться.

В гостиной они застали мужчин за интересным занятием: они открывали бутылки. Причем, у Довнар-Подляского это получалось лучше, чем у лейб-медика. Штопор в его руке так и мелькал.

— Прошу за стол! — улыбнулся он дамам. — Выпьем немного вина. Ольге Александровне нальем красного. Оно способствует процессу кроветворения. Кстати, Афанасий Петрович, — повернулся он к Горецкому. — Возьмите это на вооружение.

— Непременно! — поклонился лейб-медик.

Мужчины помогли дамам сесть. Довнар-Подляский налил всем вина.

— Будем здоровы! — провозгласил, поднимая бокал.

Ольга отпила рубиновой жидкости. Вино оказалось сладким и слегка терпким. Она не любила такое, но раз врач рекомендовал… Ольга осушила бокал и поставила его на стол.

— Молодцом! — одобрил Довнар-Подляский. — А теперь — этого!

Он положил ей в тарелку кусок темного мяса.

— Это говяжья печень. Очень полезна для крови. Рекомендую также жирную морскую рыбу, орехи с медом, рисовую кашу, цитрусовые и гранаты. Все это вкусно и полезно.

— Вы тоже ешьте! — сказала Ольга. — А то я чувствую себя маленькой девочкой, которую кормит заботливый отец.

— Хм! — смутился Довнар-Подляский. — Увлекся. Рекомендации по питанию сообщу Афанасию Петровичу. Горецкий кивнул. — А сейчас давайте отведаем, чего бог послал.

И они отведали. К концу застолья у Ольги от выпитого вина слегка закружилась голова. Она ощущала себя сытой и довольной. Умница Лена, правильно подсказала. Не то грызла бы баранки! Хотя те были вкусными.

— Спой! — сказала она подруге. — Зря, что ли, гитару брала?

— Сейчас!

Лена метнулась к порогу, где она оставила гитару и вернулась за стол.

— Поддержите, Валериан Витольдович?

— Ну… — засмущался тот.

— Не стесняйтесь! Вы хорошо поете. Мы слышали, когда подошли к вашей двери. Кстати, что за песня? Незнакомая.

— Она очень старая. Мой отец пел ее матери. Вот я и запомнил.

— Напойте, а я подберу мелодию.

— Только другую с вашего разрешения.

Довнар-Подляский задумался, видимо, вспоминая слова, а затем затянул звучным голосом:

— Мне тебя сравнить бы надо

С песней соловьиною,

С майским утром, с тихим садом,

С гибкою рябиною,

С вишнею, черемухой,

Даль мою туманную,

Самую далекую,

Самую желанную…

Первый куплет он пропел а-капелла. Но затем Лена уловила мелодию, и к бархатному голосу доктора присоединился гитарный перебор. Довнар-Подляский поднял взор от стола, посмотрел на Ольгу и более не отводил взгляда.

Как все это случилось,

В какие вечера?

Три года ты мне снилась,

А встретилась вчера.

Не знаю больше сна я,

Мечту свою храню.

Тебя, моя родная,

Ни с кем я не сравню…

Ольга слушала с замиранием сердца. Этот красивый и загадочный мужчина пел только для нее (Ольга в этом не сомневалась), и слова его песни наполняли душу сладким томлением. Довнар-Подляский закончил и опустил глаза долу. Некоторое время все молчали.

— Замечательно поете, Валериан Витольдович! — сказала, наконец, Лена. — Можете на сцене выступать.

— Куда мне? — засмеялся доктор. — Я лучше с ланцетом.

— Очень проникновенная песня, — продолжила фрейлина. — Прямо в душу западает.

— Она напоминает мне о доме, который я потерял.

— Могу похлопотать, — подключился Горецкий, — насчет дома. Получите имение из казны.

— Не нужно! — покрутил головой Довнар-Подляский. — Мы ведь договорились.

— Вы щепетильны, — сказала Лена. — По-моему, чересчур. Другие не замедлили бы попросить.

— Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас, — произнес Довнар-Подляский, и присутствующие поняли, что это цитата.

— Кто это сказал? — заинтересовался Горецкий.

— Михаил Афанасьевич Булгаков. Он врач, как и я. Со временем обещает стать замечательным писателем.

— Где он сейчас?

— Мобилизован и служит в армии.

— Понятно, — сказал Горецкий. — Споете нам еще?

— Пусть лучше Елена Васильевна, — улыбнулся Довнар-Подляский. — Не все ж мне.

— Пусть так! — согласилась фрейлина. — Но вы поддержите!

— Договорились! — кивнул Довнар-Подляский…

Вечер прошел замечательно. Они пели, рассказывали смешные истории. Хозяин квартиры сыпал анекдотами, дамы хохотали. Особенно понравились им истории из врачебной практики.

— Санитары несут носилки с пациентом, — рассказывал Довнар-Подляский. — Тот приподымается и слабым голосом говорит: «Может, меня в операционную?» «Нет! — сурово отвечает санитар. — Доктор сказал: „В морг!“, значит, в морг!»

— Надеюсь, это всего лишь анекдот? — спросил Горецкий, вытирая платком выступившие слезы.

— Разумеется, — кивнул Довнар-Подляский. — И коты в операционных у нас не водятся.

— Какие коты? — заинтересовалась Елена.

— Идет операция. Из-под стола: «Мяу!» «Брысь!» — говорит хирург. «Мяу!» «Брысь!» «Мяу-у-у!» «Черт с тобой! На!» «Мр-р-р!»

Слушатели грохнули.

— Вы и в госпитале анекдоты рассказываете? — спросила Ольга, отсмеявшись.

— Врачам и сестрам. Пациенты могут не понять.

Гости заулыбались. Горецкий взглянул на часы.

— Полночь. Думаю, нам пора, ваше императорское высочество. Вам и Валериану Витольдовичу следует отдохнуть.

— Хорошо! — сказала Ольга, вздохнув. Все встали.

— Дайте руку, Афанасий Петрович! — сказала Елена.

Горецкий подчинился. Они вышли из квартиры. Ольга посмотрела на Довнар-Подляского. Тот сделал тоже. Некоторое время они стояли молча и ничего не говорили.

— До завтра! — сказала, наконец, Ольга и протянула ему руку.

Он осторожно взял ее и коснулся губами незакрытого перчаткой запястья. Его голова оказалась совсем близко, Ольга не удержалась и потрогала его волосы. Они оказались мягкими…

* * *

И вот что в ней такого? Невысокая, худенькая, с конопушками вокруг аккуратного носика. Воробышек. Только не робкий, а задира. Такой налетит, да так клюнет, что мало не покажется. Это по глазам видно. Они у нее серые, под ресницами-опахалами. Умненькие такие глазки… И тело у нее, как у мраморной статуэтки. Идеальное сложение для такого роста. Вот где порода проявилась, не то, что у меня. Небольшая, но красивая грудь, ноги стройные, с маленькими изящными ступнями. Плавная линия бедра. Кожа белая и нежная, как у ребенка. М-да, что-то я как подросток…

С чего меня к ней тянет? Ну, принцесса, ну, наследница престола. Мне-то что? В царские зятья я не рвусь. В генеральских нахлебался, век бы этих рож не видеть…

Почему Ольга не сестра милосердия? Не мещанка какая-нибудь? Все было бы проще. Но мещанка из нее, как из меня негр. Власть в каждом движении скользит — за версту видно. Привыкла повелевать, хотя со мной держится робко. Вот такое странное сочетание.

В третий и последний ее визит мы немного поговорили. И я, и Горецкий пришли к выводу, что сеансы нужно прекращать — пациентка выглядит здоровой. Будет рецидив, повторим, но пока хватит. Мы опять посидели за столом, немного попели, после чего фрейлина ловко увела лейб-медика. После их ухода мы некоторое время молчали.

— Я вам нравлюсь? — внезапно спросила Ольга.

— Да, — не стал скрывать я.

— И вы мне. Вы добрый человек, хотя поначалу показались строгим.

— Хирурги добрыми не бывают, — возразил я. — Они делают людям больно.

— Для того чтобы спасти их. Хотя ваши сеансы были приятны.

— Вы — особый случай. Во всех смыслах.

— Знаете, Валериан Витольдович, — сказала она. — Грех так говорить, но я рада, что заболела белокровием. Иначе не повстречала бы вас.

— Встретились мы еще до лечения. В госпитале.

— Тогда у меня не было повода сойтись с вами ближе.

— У наследниц так строго?

— Еще как! — хмыкнула она. — Знаете, что меня подкупило в вас? Отсутствие подобострастия. Вам плевать на титулы и должности. А еще вы смелый и решительный человек. Мне это по сердцу.

Она выразительно посмотрела на меня. Я подошел и обнял ее. Она приникла ко мне и затихла. Я погладил ее по голове, затем чмокнул в подставленные губки. Невинно так, но она раскраснелась.

— Говоря о решительности, я не призывала вас целовать меня, — сказала она лукаво и отступила. — Вы наглец, господин зауряд-врач!

— Брось! — покачал головой я. — Ты этого хотела, как я, впрочем.

— Мы перешли на «ты»?

— Разумеется, — сказал я и вновь обнял ее. — Оставь свои церемонии для других. Для меня ты не наследница престола. Просто женщина, к которой я испытываю влечение.

Мы вновь поцеловались, в этот раз по-настоящему. Затем еще и еще.

— Хватит! — сказала она и уперлась руками мне в грудь. — Не нужно больше. Я теряю голову, а это плохо. Мне следует придти в себя и разобраться в чувствах.

— Как скажешь, — кивнул я и отступил.

— Послезавтра я уезжаю в Москву, — продолжила она. — Вместе с матерью. Она завершает дела в Минске, и у меня нет повода остаться.

— Когда вновь приедешь?

— Боюсь, не скоро. На фронте затишье, раненых мало. С лечением справляются на местах.

— Я могу приехать в Москву. Возьму отпуск. Думаю, мне дадут.

— Не стоит, — покачала она головой. — В столице я на виду. Твое появление заметят. Пойдут слухи и разговоры.

— Нам-то что? Пусть говорят!

— Ты не понимаешь, — она вздохнула. — Я не мещанка какая-нибудь и даже не графиня. Появление у наследницы предмета страсти — политический фактор. Об этом послы доносят своим правительствам. В высших кругах начинают прикидывать политические расклады. И первым, кто от этого пострадает, будешь ты. Могут убить.

— Некоторые уже пытались! — хмыкнул я. — Их уже закопали.

— Мне импонирует твоя смелость, — сказала Ольга. — Но я прошу тебя быть осторожным. Ради меня! — она прижала руки к груди.

— Угораздило же меня влюбиться в наследницу!

— Ты жалеешь? — глаза у нее повлажнели.

— Нет! — сказал я и обнял ее. — Ни о чем не жалею и сделаю так, как ты просишь.

— Мы будем писать друг другу.

— У меня плохой почерк.

— Я разберу, — улыбнулась она, отстранившись. — Только пиши. Я буду ждать твоих писем.

— На какой адрес слать? Москва, Кремлевский дворец?

— Нет, конечно! — засмеялась она. — Держи! — она достала из сумки листок. — Здесь адрес Лены. Письма будешь отправлять на ее имя. В конверт вложишь другой — для меня. Она передаст.

Умная девочка! Все предусмотрела.

— Ладно! — сказал я.

— А еврейку эту отошли! Мне неприятно знать, что она подле тебя.

— Я к ней равнодушен.

— Все равно! — топнула она ножкой.

Ну, вот, уже командует. Я поколебался и кивнул. Мы поцеловались, и Ольга ушла. А я остался думать над тем, что произошло. Вот уж влез! С Ольгой понятно: пациентки часто влюбляются в лечащих врачей. Ну, а я-то с чего? Но ведь, вправду, нравится. Ни к одной женщине в этом мире я испытывал таких чувств, даже к Лизе. А ведь та красавица, да еще какая! На меня смотрит, как раненая лань на охотника, но душа к ней почему-то не лежит. А вот к этому воробушку…

Куда я лезу? Точно грохнут. Расклады наверху серьезные, и нежданный фактор в лице какого-то зауряд-врача многим не понравится. Говоря Горецкому, что меня убьют, я имел в виду совершенно другое. Врача, который лечит лейкоз, разорвут на куски. Других таких нет, а болеют многие. В том числе правители, аристократы и миллионеры. Все хотят жить. На меня начнется охота… Вот блин! Опасался одного, а получил другое, причем, куда более серьезное.

Подумав, я достал из буфета бутылку рома. Напустил себе бокал и осушил двумя глотками. Да идет оно все!.. Пусть все течет, как сложилось. С проблемами будем разбираться по очереди.

Я не знал, что они начнутся уже завтра…

1 Парвеню — человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду и подражающий аристократам в своем поведении, манерах; выскочка.

2 Слова Михаила Матусовского.

3 Стихи Алексея Фатьянова.

Глава 15

Утром следующего дня меня позвали к начальнику госпиталя. Зайдя в кабинет, я увидел Загряжского и Бурденко. Поздоровался.

— И вам здравствовать, Валериан Витольдович! — отозвался Загряжский. Бурденко кивнул. — Проходите, присаживайтесь.

Я подчинился. Загряжский посмотрел на меня, затем на Бурденко. Николай Нилович выглядел мрачно.

— У меня для вас неприятная новость, — сказал со вздохом. — Начальник Главного санитарного управления Муравьев отклонил ваши предложения.

— Какие? — не врубился я.

— По переустройству оказания медицинской помощи на фронте, — пояснил Бурденко. — Вы, что, забыли?

— Простите! — повинился я. — Замотался. В последние дни было много работы.

А еще один зауряд-врач влюбился…

— Понимаю, — кивнул Бурденко. — Тем не менее, случилось. Такие дельные предложения! — вздохнул он. — Мы их обсудили, поддержали и присовокупили свои рекомендации. А их — в урну! — он сжал кулаки.

Чего-то подобного я ожидал. Но все равно неприятно.

— Чем Муравьев объяснил отказ?

— А ничем! — Николай Нилович развел руками. — Только резолюцию начертал. «Какой-то лекаришка будет нас учить!» — процитировал он сердито.

Я ощутил приступ гнева. Лекаришка? Скольких людей я уже вытащил с того света! А это зажравшееся мурло…

— У вас все, господа?

— Да, — кивнул Загряжский. — Мы позвали вас сообщить.

— Спасибо! — я встал. — У меня сегодня нет операций, Филипп Константинович, раненых не ожидается. Могу я отлучиться?

— Ради бога! — замахал он руками. — Хоть на весь день. Вы и так трудитесь без выходных. Отдыхайте!

— Благодарю, — кивнул я и вышел.

У ворот госпиталя я поймал извозчика и велел везти меня в «Европу». Ехать было недалеко. Велев извозчику ждать, зашел в холл.

— У вас проживают репортеры из Москвы? — спросил у портье.

— Нет-с! — сообщил он. — Не заезжали-с.

— Может, знаете, где живут?

— Спросите в «Одессе» или «Либаве». Еще можно в «Московской». Здесь рядом.

Я дал ему полтинник и вышел. Извозчик повез меня по гостиницам. Большой нужды в этом не было — гостиницы располагались в шаговой доступности, но я их не знал в отличие от извозчика. Везде ждал облом. На мой вопрос портье только разводили руками. Репортеры или не приехали, что вызывало сомнения: визит государыни в Минск — это вам не хухры-мухры, или чалились по меблированным комнатам. Но вот как их отыскать? К местным журналистам обращаться бесполезно — трусливые. Читал я минские газеты. По всему видно, что они у местного начальства в кулаке.

Полтинники давать я перестал — так и без денег можно остаться. Услыхав очередное «нет», поворачивался и уходил. Садился в коляску, и извозчик вез меня к следующей гостинице. Меня уже подмывало отказаться от затеи. Гнев ушел, но упрямство осталось, и оно не давало отступить. Личную обиду стерпеть можно. Пусть я «лекаришка», но одним росчерком пера обречь на смерть тысячи людей…

Повезло только в десятой по счету гостинице. Называлась она «Москва Брестская» и находилась на улице Суражской рядом с Брестским вокзалом. Гостиница оказалась крохотной и обходилась без портье, хотя какая-то толстая тетка в каморке за дверью сидела.

— Есть репортер! — сообщила она. — Господин Светозаров, — она оглянулась и понизила голос. — По пачпорту он Комарицкий Егорий Фирсович, но велел звать себя Светозаровым. Сказал, что из газеты «Московский листок».

Это я удачно зашел. «Листок» власть не любит, а журналист, похоже, с претензиями. Светозаров, говорите?

— У себя?

— Завтракать пошел в ресторан на вокзале. Туда! — тетка указала рукой.

— Как его узнать?

— Худощавый, лет двадцати пяти, носит усики. Одет по английской моде: в клетчатый пиджак, большую кепку и ботинки с гетрами.

Я дал ей рубль. Она схватила монету и зажала ее в кулаке.

— Благодарствую, господин офицер!

На улице я рассчитался с извозчиком и направился к вокзалу. Ресторан располагался на первом этаже левого крыла. Я вошел в зал и осмотрелся. Людей было мало, и я обнаружил объект. Хлыщ в клетчатом пиджаке сидел за столом у кадки с пальмой и курил, сбрасывая пепел в чайное блюдечко. Тонкие усики, набриолиненные, прилизанные волосы… Я подошел к столику. Он удивленно уставился на меня.

— Господин Светозаров из «Московского листка»?

— Да! — приосанился он. — С кем имею честь?

— Зауряд-врач Довнар-Подляский Валериан Витольдович.

— Присаживайтесь! — он указал на свободный стул. — Чем обязан?

— Как мне обращаться к вам?

— Зовите просто Жорж. Не люблю церемоний.

— Хотите сенсацию, Жорж?

Он уставился на меня, затем перевел взгляд на ордена на мундире. Откинулся на спинку стула и забросил ногу на ногу. Я увидел желтый ботинок с высокой шнуровкой и полосатые гетры.

— Сенсаций все хотят, господин Довнар-Подляский, — сказал он иронично. — У вас она есть?

— Да.

— Какая?

— Как вы смотрите на статью с названием «Кто повинен в смерти русских воинов»?

— Стоп! — он сбросил ногу с колена и осмотрелся по сторонам. — Не здесь. Пожалуйте ко мне в номер!

И мы пошли…

* * *

Настроение у императрицы было мрачным. Совещание в Минске, призванное определить сроки наступления русской армии, кончилось ничем. Часть генералов отрапортовала о желании наступать, другие заявили, что к этому не готовы. В стане последних, к удивлению Марии, оказались Брусилов с Деникиным.

— Наступление в нынешних обстоятельствах, если и увенчается успехом, — заявил Брусилов, — то приведет к громадным потерям. За прошедший год противник значительно укрепил свою оборону. Данные воздушной и наземной разведки свидетельствуют, что она глубоко эшелонирована. Практически повсеместно построены бетонные доты, вооруженные пулеметами и пушками, развернуты батареи. Даже прорвав оборону, мы не разовьем успех. Войска понесут тяжелые потери и утратят боевой дух.

— С каких пор вы стали бояться потерь, Алексей Алексеевич? — съязвил командующий Северным фронтом генерал Рагоза. Он был из тех, кто рвался наступать.

— С тех пор, как понял, как их избежать, — парировал Брусилов. — Понимаю, это звучит голословно. Я готов продемонстрировать, как нужно воевать с малыми потерями. Для этого требуется выехать на полигон. Разрешите, ваше императорское величество? — повернулся он к Марии.

— Прямо сейчас? — спросила императрица.

— После завтрака. Мне нужно отдать необходимые распоряжения.

— Хорошо! — кивнула императрица.

После полудня вереница автомобилей выехала из Минска и, пройдя по булыжному шоссе с двадцать километров, свернула на лесную дорогу. Въезд на нее преграждал шлагбаум. При виде колонны охранявшие дорогу солдаты, шлагбаум подняли. Разбрызгивая воду и грязь из луж — осень выдалась дождливой, автомобили прокатили еще километра три и оказались на обширном лугу, поросшем купами кустарника и редкими, чахлыми деревцами. Здесь проселок сменила отсыпанная гравием дорога. По ней машины подъехали к деревянному сооружению на столбах, представлявшим собой вышку, с протяженной и укрытой крышей площадкой.

— Прошу, ваше императорское величество! — Брусилов указал на деревянную лестницу с перилами.

Алексеев подал Марии руку, и они первыми взобрались на площадку. Следом потянулись генералы и свита императрица. Наверху Брусилов протянул Марии бинокль.

— Смотрите, ваше императорское величество! Вон там — линия обороны противника. Заграждения из колючей проволоки, траншеи и доты. Мы воспроизвели типичные укрепления германцев. Сейчас их будут атаковать наши войска. Этот батальон уже вторую неделю учится наступать на укрепленную позицию противника. Соизволите начать?

— Приступайте! — кивнула императрица.

Брусилов сделал знак адъютанту.

— Ракета! — крикнул тот, перегнувшись через перила.

В следующий миг рядом с вышкой, шипя и разбрасывая искры, взлетела вверх ракета. Высоко над лугом она вспухла черным дымом. В тот же миг от кромки дальнего леса ударили пушки. Кусты разрывов встали над линией обороны условного противника. Генералы закивали головами. Артиллерийская подготовка, обычное дело. А вот дальше пошло непривычно. Пушки еще гремели, когда из леса выползли три странных броневика. Поначалу Мария не поняла, что в них не так. Но, приглядевшись, рассмотрела, что вместо колес у броневиков какие-то стальные ленты, по которым они и ехали по раскисшему грунту.

Следом за броневиками показалась пехота. Наступала она странно. Никаких винтовок с примкнутыми штыками и криков «ура». Солдаты, прикрываясь броневиками, шли вперед, сжимая в руках охотничьи ружья и револьверы.

— Это что? — изумился Рогоза. Он, как и остальные, наблюдал за действом в бинокль. — В наступление с револьверами? Да германцы перебьют их издалека, как куропаток!

— Не перебьют! — усмехнулся Брусилов. — Противнику сейчас не до стрельбы. Он под огневым воздействием артиллерии. А пока та бьет, атакующие подберутся близко. Дальше бросок — они в траншеях!

— Но почему револьверы? Да еще охотничьи ружья?

— В траншеях неудобно действовать винтовкой со штыком — слишком длинная. С револьвером проворнее, как и с ружьем. У последних укороченные стволы. Картечь с близкого расстояния — это без шансов для противника. Траншейная метла, — с удовольствием произнес Брусилов. — Перезарядить ружье легко и быстро. А если стрелок не успеет, то у него есть саперная лопатка и нож. Действовать ими в рукопашной схватке солдаты обучены.

— А что у них спереди блестит? — спросила императрица. — Кирасы?

— Стальные нагрудники. По статистике свыше 70 процентов поражений солдат в атаке приходится на область груди. Вот мы ее и защищаем. Выстрел в упор из винтовки нагрудник не выдержит, но осколок, револьверную пулю и удар штыком остановит.

— Дорого! — скривился Рогоза.

— Нагрудники, револьверы и ружья есть только у штурмовых групп, которые прорывают оборону противника. Развивают успех обычные войска, которые вводятся в прорыв. Не так много потребуется нагрудников и револьверов, да и стоят они не столь много. Напрасные потери в случае провала наступления обойдутся дороже.

Рогоза обиженно засопел. Это был прозрачный намек. Прошедшей зимой генерал пытался прорвать оборону немцев у озера Нарочь. Наступление кончилось провалом и большими потерями. В результате Рогозу отстранили от командования Белорусским фронтом и перевели на более спокойный Северный.

Тем временем пушки перестали стрелять. Броневики подобрались к линии траншей совсем близко. Внезапно над лугом прогремело «ура», и солдаты, опережая медлительные машины, рванулись вперед. Проскакивая в разрывы, проделанные снарядами в линии заграждения, они сыпались в траншеи. Оттуда донеслась стрельба. Подъехавшие броневики, сминая натянутую на колья колючую проволоку, двинулись вдоль траншей, поливая их из пулеметов.

— Своих не перестреляют? — озаботилась Мария.

— Патроны холостые, — успокоил ее Брусилов. — А теперь смотрите: ожили доты германцев.

В амбразурах бетонных коробок запульсировали огоньки.

— Ну, и что теперь? — усмехнулся Рогоза. — С броневика дот не поразить — пушка нужна.

— Сейчас увидим! — улыбнулся Брусилов.

Все поднесли бинокли к глазам. Мария заметила как к одному из дотов, стараясь держаться в мертвой зоне, метнулась фигура. В руках солдата была странная палка в форме буквы «г». Подобравшись вдоль бетонной стенки к амбразуре, он что-то сделал с коротким концом своего приспособления, а затем сунул его в амбразуру, словно мотыгу в землю вонзил. Сверкнуло пламя, и из амбразуры повалил дым.

— Гарнизон дота уничтожен взрывом гранаты, — пояснил Брусилов.

— В самом деле? — нахмурилась императрица.

— Внутри людей не было, — успокоил Брусилов. — Они снаружи. А пулемет приводился в действие с помощью натянутой веревки. Граната не настоящая, ее изображает пороховой пакет.

— Как называется устройство, которое применил солдат? — спросил Рогоза.

— Вьетнамская кочерга.

— Почему вьетнамская?

— Не знаю. Человек, который ее посоветовал, звал так.

— Кто-то из офицеров, бывавших за границей?

— За границей он бывал, но не офицер. Врач.

— Дожили! — буркнул Рогоза. — Уже врачи учат нас воевать.

Понимания у окружающих он, однако, не нашел. Генералы с увлечением следили за штурмом позиций. Профессионалы, они сразу ухватили суть происходящего. То, что они видели, было ново, непривычно, но несло успех. Штурм тем временем завершился. Стихли выстрелы, и вверх взмыла ракета черного дыма.

— Сигнал второму эшелону наступать, — пояснил Брусилов. — Траншеи противника захвачены, пришло время развивать наступление. Позвольте дать пояснения, ваше императорское величество?

— Говорите! — кивнула Мария.

— Как мы видели, наши войска пошли в наступление не после артиллерийской подготовки, как это делается обычно, а во время ее. Таким образом, мы не дали противнику возможности придти в себя после обстрела и встретить атакующим огнем. Такой маневр требует большой слаженности в действиях пехоты и артиллерии, но зато очень эффективен. Это первое. Второе. В атаку пошла не обычная пехота, а штурмовые группы, обученные чистить траншеи, подавлять огонь дотов и дзотов и соответствующим образом экипированные. Выполнив поставленную задачу, они дали сигнал второму эшелону войск, который займет захваченные позиции и станет развивать наступление. Далее в прорыв войдет кавалерия и артиллерийские батареи. Когда первая обнаружит противника, вторые развернутся, чтобы накрыть его огнем. Если разведка встретит новую линию обороны, все повторится. Так вот, ломая сопротивление супостата, войска выйдут на оперативный простор, и придет время для маневренной войны и фланговых ударов.

— Если все так замечательно, Алексей Алексеевич, почему вы требуете отложить наступление? — спросила императрица.

— У нас мало штурмовых групп, — стал перечислять Брусилов. — Их еще нужно обучать. На это уйдут месяцы. Не хватает необходимой экипировки: нагрудников, револьверов и ружей. Их обещают сделать в нужном количестве к концу года. И совсем плохо с танками — их всего три.

— Каких танков? — удивилась Мария.

— Броневиков на гусеницах, — указал рукой Брусилов. — Человек, который их посоветовал, называл так. Танк по-английски — цистерна. Броневик ее чем-то напоминает. И для секретности хорошо, — Брусилов улыбнулся. — Машины новые, и пока не доведены до ума. Гусеницы то слетают, то рвутся. Ходовая часть выходит из строя. Инженеры обещают исправить недостатки не раньше зимы. Да и сами танки выделать нужно.

— Они смогут ехать по снегу? — спросила Мария.

— Смогут! — подтвердил Брусилов. — Это не на колесах. Хотя большие сугробы не преодолеют. Даст бог, их не будет.

Марию это не обрадовало. По ее просьбе, штурмовые группы вернули на исходные позиции, где она побеседовала с солдатами и офицерами. Выглядели они бодро, с восторгом ели глазами начальство.

— Побьем супостата? — спросила Мария у правофлангового бойца.

— Не сумлевайтесь, ваше императорское величество! — доложил тот. — Тут добро учат. С этими танками наступать одно удовольствие. Ховайся за ним и беги. В траншеях с револьвертом сподручнее, чем с винтарем. Хлоп, хлоп — и германца нет.

— Изрядно стреляешь?

— С десяти шагов промаха не даю, — похвалился правофланговый.

— У вас все такие? — повернулась Мария к командиру батальона.

— Так точно! — доложил подполковник. — Тем, кто с револьвером не дружит, даем ружье. Из него промахнуться трудно. От мишеней в траншеях только щепки летят.

— Молодцы! — похвалила императрица. — Благодарю за службу!

— Рады стараться, ваше императорское величество! — рявкнул строй.

Штурм позиций условного врага произвел впечатления на всех, но вопрос о сроках остался подвешенным. Точную дату не смог назвать даже Алексеев. Это раздражало Марию. Затянувшаяся позиционная война шла на пользу противнику. Он стоял на российской территории, и мог диктовать условия мира. Отсутствие добрых вестей с фронта дурно влияло на общественное мнение. В высших кругах начинали роптать. Почему, дескать, позволяем германцам топтать нашу землю? Отчего не погоним обратно? Трон не колебался, но сидеть на нем было не комфортно.

Но главной причиной дурного настроения императрицы была болезнь дочери. Погружаясь в заботы, Мария забывала о ней, но стоило отрешиться от дел, как мрачные мысли накатывали. От них было не спрятаться. Из-за этого Мария по приезду в Минск не встречалась с Ольгой. У той имелась своя программа, и, как докладывали императрице, она выполнялась. Ольга посещала госпитали и лазареты, встречалась с представителями земств и медиками. Вот пусть и занимается!

Выпив чаю с булками, императрица велела принести свежие газеты. Их доставляли из Москвы утренним поездом. Привычка начинать рабочий день с газет у Марии сформировалась давно.

Секретарь принес ей внушительную стопку и с поклоном водрузил ее на стол. Мария поблагодарила и взяла верхнюю газету. Они в стопке лежали в определенном порядке. Сверху — оппозиционные, далее — благонамеренные, ниже — государственные. Последние императрица редко смотрела — и так известно, что напишут. А вот знать мнение недоброжелателей необходимо.

Верхней газетой оказался рупор либералов «Московский листок». Нелюбимое издание нелюбимой кучки интеллигентов, смотрящих в рот Западу и требующих от правительства подражать ему. Газета, и Мария знала это, выходила благодаря поддержке англичан. Большой популярностью она не пользовалась, и у самих либералов денег не хватало. Они умели только болтать.

На первой странице в глаза бросился заголовок, набранный крупными буквами: «Кто повинен в смерти русских воинов?» Мария нахмурилась и стала читать.

«Кто повинен в смерти русских воинов?

От собственного корреспондента „Московского листка“ Жоржа Светозарова из Минска по телеграфу.

Наша газета не раз писала о неспособности российских властей управлять государством. И вот еще один пример. Как известно, война не обходится без потерь. Одни воины гибнут, другие получают ранения. Последних гораздо больше. Долг государства оказать им всемерную помощь: облегчить страдания и исцелить раны. Как же работает санитарная служба Российской империи? Скверно, господа! И это утверждение не нашего корреспондента, а военного врача, который этой помощью как раз и занимается.

Позвольте представить его. Зауряд-врач Валериан Витольдович Довнар-Подляский. Несмотря на молодость, это известный в медицинских кругах человек. Учился лекарскому делу в Германии в Мюнхенском университете. С началом войны как истинный патриот перебрался в Россию, где вступил в армию вольноопределяющимся. После тяжелой болезни, полученной в окопах, вернулся к врачебной практике. Служил в лазарете, ныне трудится в военном госпитале в Минске. Известен как блестящий хирург, спасший жизни сотням русских солдат и офицеров. Поучиться у Довнар-Подляского не считают зазорным опытные коллеги, старше его годами и должностью. Наши врачи, в отличие от властей, не чураются передовых веяний Запада. О заслугах нашего героя перед Отечеством свидетельствуют ордена Святого Георгия и Святого Владимира 4-й степени, которых он удостоен за подвиги на фронте и спасение жизней русских воинов. Но Довнар-Подляский пришел к нашему корреспонденту не с тем, чтобы похвалиться заслугами. Человек он скромный. Как истинного патриота его тревожит положение дел с оказанием вспомоществования раненым. Вот что он поведал корреспонденту газеты:

— Система организации санитарной службы в России громоздка и неэффективна. Помощью раненым занимаются разные ведомства: Главное санитарное управление Российской армии, Красный Крест, земства, благотворительные общества и организации. Координация их действий отсутствует. В результате нередко легкораненых везут в глубокий тыл, а тяжелых оставляют неподалеку от передовой. В тоже время лучшие врачи и хирурги трудятся в тылу или же в отдалении от фронта. Из-за этого помощь оказывается несвоевременно или неквалифицированно, что приводит к тяжелым последствиям. Раненые становятся калеками или же вовсе умирают.

Свои слова хирург подкрепил убедительными цифрами. В германской армии, как сообщает иностранная печать, число выживших и возвращенных в строй раненых составляет 52 процента. В российской — только 43.

— Казалось бы, не велика разница, — говорит хирург. — Но это на первый взгляд. Если соотнести эти цифры с числом раненых, то выходит, что за год с лишним войны Россия безвозвратно потеряла десятки тысяч солдат и офицеров. Из них можно было составить корпус. Представляете? Из-за плохой организации медицинской службы мы потеряли целый корпус! Излишне говорить, что на фронте он был бы не лишним. О том, что семьи не дождались своих сыновей, братьев и отцов и вспоминать не хочется. Когда воин гибнет в бою, это понять можно. А если вследствие нашего разгильдяйства?

Скверная организация помощи раненым в России давно известна российской медицинской общественности. Они обращали на это внимание властей. Не дело, когда вспомоществованием раненым занимаются строевые офицеры, а не врачи. В военных училищах и академиях медицинскому делу не учат. Еще до войны группа авторитетных врачей обратилась к государыне с прошением об изменении существующего порядка. И что? Прошение осталось без удовлетворения. Когда это наше самодержавие слушало интеллигенцию?

Начавшаяся война убедительно доказала правоту медиков. Ужасающие потери, в том числе по вине Главного санитарного управления, не могли оставить равнодушными истинных патриотов. Зауряд-врач Довнар-Подляский, исходя из знаний, полученных в Германии, разработал простую и эффективную систему вспомоществования раненым русским воинам. Рассказать о ней здесь долго, и нужды нет. Но даже несведущему во врачебных делах корреспонденту она показалась дельной. Ее суть в том, чтобы приблизить медицинские силы ближе к фронту. Вместо перевязочных пунктов ввести полковые медицинские пункты, вместо лазаретов — санитарные батальоны и походно-полевые госпитали. Раненым следует оказывать помощь как можно быстрее и квалифицированно. В тыл отправлять только тех, кто нуждается в длительном лечении.

Систему Довнар-Подляского изучили более опытные, авторитетные коллеги молодого врача, которые подтвердили правоту хирурга. Среди тех, кто рекомендовал предложения к внедрению, начальник лазарета 7-й дивизии Н.К. Рихтер, хирург-консультант Белорусского фронта Н.Н. Бурденко, начальник окружного военного госпиталя в Минске Ф.К. Загряжский и другие. Они обратились к командующему Белорусским фронтом генералу от кавалерии А.А. Брусилову с просьбой опробовать эту систему в масштабах фронта. Генерал дал соизволение, но по существующему порядку запросил мнение Главного санитарного управления Российской армии. И каким же оно было? Начальник управления, генерал-лейтенант А.М. Муравьев собственноручно начертал на бамагах резолюцию: „Какой-то лекаришка будет нас учить!“

Представляете, господа?! Для г-на Муравьева заслуженный хирург, кавалер боевых орденов всего лишь „лекаришка“. А вот он небожитель, которому дано право решать, кому жить, а кому умереть. То, что на его совести смерти десятков тысяч русских воинов, генерала нисколько не смущает. Он готов и впредь лить русскую кровь — лишь бы ему было хорошо.

Кто ж таков генерал Муравьев, и почему он возглавил Главное санитарное управление? В год смерти Алексея III он командовал дивизией, размещенной близ столицы. Отличился в подавлении законных возмущений народа против засилья самодержавия. Войска под командованием Муравьева действовали особо жестоко, не стесняясь расстреливать безоружные демонстрации и митинги. Уже тогда г-н Муравьев навострился проливать кровь соотечественников ради своего возвышения. И он его таки получил. Благодарная императрица нашла ему синекуру — теплое место начальника Главного санитарного управления. Но одно дело убивать безоружных, другое — организовать эффективную помощь раненым. Г-н Муравьев на это органически не способен. И вот таких господ в окружении императрицы полно. Теперь ясно, почему мы терпим поражение в войне? Пока Россией будут руководить подобные правители, ей не встать на ноги и не занять достойное место среди просвещенных стран Европы. Увы!»

Марию накрыла волна гнева. Статья била под дых. Это был не привычный вопль либералов о бездушном самодержавии, истеричный и бездоказательный, а точный и безжалостный удар. Марию и саму волновали цифры потерь, но до сих пор она не представляла, как их можно уменьшить. Почему ей никто не доложил? В результате грязное белье вытащили на всеобщее обозрение. Статья била по престижу монархии, причем, больно. Эти врач и репортер (интересно, кто из них кого нашел?) вынуждали ее принимать решения, а этого Мария не терпела. Она позвонила в колокольчик.

— Читали? — спросила вошедшего секретаря, показав газету.

— Да, ваше императорское величество, — кивнул тот.

— Найдите мне Муравьева и этого Довнар-Подляского. Немедленно!

— Его превосходительство ждет в приемной. За Довнар-Подляским послали. Я подумал, что вы захотите с ними поговорить.

«Умница! — подумала Мария. — Сокровище, а не секретарь».

— Благодарю, Сергей Витальевич. Пригласите генерала.

Муравьев выглядел встрепанным. Войдя в кабинет, он поклонился, и запричитал с порога:

— Да что ж это такое, государыня? Облили грязью старика! На всю страну! Убийцей сделали. Да я для раненых… Денно и нощно…

— Успокойтесь, Аристарх Модестович! — сказала Мария. — Присядьте, выпейте воды.

Она подала гостю стакан. Муравьев схватил его и жадно осушил.

— А теперь поговорим, — Мария поставила стакан на стол. — То, что написано в газете, правда?

— Клевета, государыня!

— Значит, прошения от Брусилова не было? Его предложения поддержать инициативу зауряд-врача и других медиков?

— Э-э…

— Значит, было, — заключила Мария. — Резолюцию писали?

— Ваше императорское величество! Мне чуть ли не ежедневно присылают подобные прожекты. Их авторы уверены, что только они знают, как лучше организовать вспомоществование раненым. А у меня в управлении трудятся лучшие специалисты империи. Они в отличие от авторов прожектов в деле разбираются.

— Среди ваших специалистов много врачей?

— Э-э…

— Не слышу!

— Никого нет, ваше императорское величество.

— Тогда почему вы называете их специалистами?

— Они много лет на службе. Собаку на этом съели.

— Тогда почему процент излеченных и вернувшихся в строй раненых у германцев больше?

— У них врачи лучше.

— Вы так считаете?

— Убежден, государыня! Этот щенок, распустивший язык, учился в Германии, потому и оперирует хорошо. Наши хуже.

— А как же Оппель, Вельяминов, Бурденко, Миротворцев, Вреден, Петров, Альбрехт? — перечислила Мария. — Все они учились в России. Замечательные врачи, и это признают за рубежом.

Муравьев не ответил, только опустил глаза долу. «Ольга права, — подумала императрица. — Нельзя давать волю чувству, даже такому, как благодарность. Муравьева давно следовало отправить в отставку».

— Вы много сделали для империи, Аристарх Модестович, — сказала она примирительно. — Я этого не забуду. Однако силы человеческие не беспредельны. Для каждого из нас рано или поздно настает срок, когда нужно отойти от дел.

Муравьев поднял голову. В тусклых старческих глазах блеснула влага.

— Мне подать прошение об отставке?

— Она будет почетной. С наградой, титулом, выдачей земель. Вы это заслужили.

— Благодарю, ваше императорское величество! Честь имею!

Муравьев встал и, сгорбившись, направился к выходу. У дверей вдруг встал и обернулся.

— Последняя просьба, ваше императорское величество. Уважьте старика!

— Слушаю! — сказала Мария.

— Накажите этого лекаришку! Законопатьте его!.. — Муравьев сжал кулак.

— Вы можете сделать это своей властью. Отставка пока не принята.

— Мне нельзя. Скажут, что я расправился с человеком, который сказал правду в глаза.

«А мне, значит, можно?» — подумала Мария, но все ж кивнула:

— Обещаю!

— Я буду молиться за вас! — сказал Муравьев и вышел.

Мария опустилась в кресло. Тяжело увольнять преданных людей, однако, необходимо. Отставка Муравьева притушит страсти в обществе. А вот кем его заменить? В идеале — врачом. Но воспримет ли его армия? Нужна фигура, которая устроит всех. Где такую найти?..

Размышления прервал стук в дверь.

— Войдите! — сказала Мария.

На пороге возник секретарь.

— Прибыл Довнар-Подляский, — доложил с порога.

— Пусть войдет! — сказала императрица и встала. Не из уважения к гостю. Стоящий государь вызывает у подданных трепет. А ей хотелось, чтобы гость трепетал…

Глава 16

«Да он рыжий!» — подумала Мария, когда посетитель перешагнул порог кабинета. Рыжих она не любила, и от этого ее неприязнь к гостю только возросла.

— Здравия желаю, ваше императорское величество! — поприветствовал ее зауряд-врач.

Мария не ответила, только уставилась на него. О ее взгляде в Кремлевском дворце ходили легенды. Придворных он повергал в трепет, случалось, некоторые теряли сознание. Однако Довнар-Подляский не стушевался: стоял и спокойно смотрел на нее. «Наглец! — решила Мария. — Нигилист! Ничего, я приведу тебя в чувство!»

— Вы облили грязью заслуженного человека! — сказала ледяным голосом. — Преданного Отечеству и трону. Осознаете это?

— Никого я не обливал, — ответил Довнар-Подляский.

— Объяснитесь! — нахмурилась императрица.

— Мне неизвестны заслуги господина Муравьева. Охотно верю, что он патриот и замечательный семьянин, которого обожают домочадцы. Но в данных обстоятельствах это не имеет значения. Господин Муравьев повинен в смерти десятков тысяч русских солдат и офицеров, и это факт.

— Голословное обвинение! В вас говорит обида.

— Личную обиду можно перетерпеть. Он обозвал меня «лекаришкой» — пусть. Я не пошел бы к репортеру из-за этого. В конце концов, он генерал, а я зауряд-врач. Но простить смерть тысяч людей… Вы говорите, что он предан трону и Отечеству. Однако верность — это не профессия, нужно еще что-то делать. А вот к этому господин Муравьев решительно не способен.

— Не вам судить!

— Отчего же? — пожал он плечами. — Как раз мне и таким, как я, это хорошо видно. Когда перед тобой раненый, которому несвоевременно и неправильно оказали первую помощь… Когда он умирает на твоих глазах от гангрены… Для тех, кто в штабах, эти смерти — всего лишь цифры, палочки с нулями. Они не слышат стонов и криков, не видят глаз умирающих. А ты не можешь оказать им помощь, потому что бессилен. Поздно.

Эти слова ввергли Марию в смущение. Она ждала от посетителя оправданий, попытки обелить себя, но тот не собирался этого делать. Более того, обвинял ее. Пусть косвенно, но однозначно: ответственность за назначенных чиновников несет государыня. Марию охватило раздражение.

— Почему вы думаете, что ваши предложения пойдут на пользу? Знаете, сколько таких прожектов поступает в канцелярии министерств и ведомств? Их авторы мнят себя спасителями Отечества, — сказала она с сарказмом. — Возможно, существующая система помощи раненым не совершенна. Но она работает. А вот насчет вашей неизвестно. К тому же менять в ходе войны…

— Война — как раз то время, когда все можно и нужно менять. Она высвечивает недостатки, которые не видны в мирные годы. Казавшиеся боевыми генералы теряются в сражении. Тактика, которой обучали войска, оказывается непригодной в изменившихся условиях (Мария невольно вспомнила поездку на полигон). Появляются новые виды оружия, меняются представления о морали. До войны Германия считалась цивилизованной страной, а ее подданные — образованными и культурными людьми. Сегодня мы видим варваров, которые не стесняются убивать пленных и медицинский персонал лазаретов. Что до моих предложений, то они основаны методах великого врача, основателя русской военно-полевой хирургии Николая Ивановича Пирогова. Потому они и нашли поддержку у коллег.

«А он не глуп, — подумала Мария, — очень даже не глуп».

— Почему вы не обратились с этим ко мне? Зачем впутали в дело репортера? Да еще враждебной трону газеты?

— А я бы смог получить у вас аудиенцию?

Мария сердито засопела. Посетитель был прав, и это злило.

— Что до репортера враждебной газеты, — невозмутимо продолжил Довнар-Подляский, — то это лучший способ быть услышанным в верхах. Мое присутствие здесь это убедительно доказывает.

«Хам! — решила Мария. — Наглый и циничный хам, для которого нет ничего святого. Ну, погоди! Попляшешь ты у меня!»

— Предположим, что вы правы, — сказала, с трудом сохраняя невозмутимость. — И кого вы видите руководителем санитарной службы армии? Уж не себя ли?

— Я не обладаю для этого необходимыми опытом и знаниями. Хороших врачей в России много. Например, Бурденко.

— Николай Нилович? — удивилась императрица. Благодаря дочери, она хорошо знала выдающихся врачей, а память на имена у нее была профессиональной. — Он замечательный доктор. Но справится ли с такой махиной?

— Несомненно. Николай Нилович — гениальный хирург, но как организатор не хуже. Имел возможность в этом убедиться. Если эта кандидатура почему-то не устраивает, поручите дело Николаю Александровичу Вельяминову. Тем более что он тайный советник, и его не придется, как Бурденко, повышать в чине через несколько ступеней. А Николаю Ниловичу я бы доверил заведовать хирургической частью Главного санитарного управления. Не устраивают Вельяминов и Бурденко? Есть Роман Романович Вреден, главный хирург Южного фронта. Или Сергей Романович Миротворцев. Блестящих врачей и замечательных руководителей, как я говорил, в России много.

«Подготовился, — поняла Мария. — Знал, что его призовут к разговору. Хам рыжий!»

— Я подумаю над этим, — сказала сухо. — А теперь давайте поговорим о другом. Я не могу оставить без последствий вашу выходку. Ваше интервью нанесло вред Отечеству. Наши враги потирают руки. У них появился повод злословить. Великая Россия не в состоянии оказать достойную помощь раненым! Прогнившее самодержавие назначает на ответственные посты неспособных людей! Войну с такими не выиграть. Вы это осознаете?

— Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

— Вы наглец, господин зауряд-врач!

— Я уже слышал это, ваше императорское величество, — улыбнулся Довнар-Подляский. — И тоже из августейших уст.

— Не боитесь?

— Я зауряд-врач, — пожал он плечами. — Дальше фронта не пошлют.

— Вот туда вы и отправитесь!

— Не в первый раз.

— Подите вон!

— Честь имею!

Довнар-Подляский щелкнул каблуками и, сделав поворот кругом, вышел из кабинета. Причем, проделал это не без изящества. «Выправка у него офицерская, — невольно заметила императрица. — Интересно, откуда? Штатский человек. Ничего. Надеюсь, свист пуль выбьет из него наглость. Или же мозги…»

Состоявший разговор разозлил ее, но ненадолго. Бывало и более неприятное. Этот случай даже полезен. Муравьева давно следовало заменить, а тут повод представился. Врач во главе санитарного управления? Почему бы и нет? Это успокоит общественность. Нужного человека найти не сложно, здесь рыжий прав. Мария позвала секретаря и продиктовала список дел. Хорошо отлаженная государственная машина завертелась. До обеда Мария приняла несколько посетителей, подписала указы об отставках и назначениях. Следовало гасить волну, поднятую злосчастной публикацией, и Мария делала это привычно и умело.

— Что там с отъездом? — спросила, подписав последнюю бумагу, у секретаря.

— Поезд под парами, войска для прощания выстроены! — доложил тот. — Ее императорское высочество уже проследовало в свой вагон. Будете обедать здесь или в поезде?

— В поезде! — сказала Мария. — Мы и так задержались. В Москве дела ждут.

Дальше было, как при встрече. Шпалеры войск, доклад главнокомандующего, почетный караул и гром духового оркестра. На перроне Мария простилась с генералами и поднялась в свой вагон. Паровоз дал гудок, царский поезд тронулся. Поплыли мимо окон неказистые домишки окраин Минска, поезд вырвался на простор и помчался мимо полей и перелесков. Мария наблюдала за ними, поглощая обед. Ела, как привыкла, в одиночестве. Она ценила эти минуты. Хорошее время отдохнуть от суеты и привести мысли в порядок.

— Все было очень вкусно, Трофим! — сказала повару после трапезы. — Остальные поели?

— Да, ваше императорское величество! — подтвердил повар. — И наследница, и свитские.

— Благодарю! — кивнула Мария и прошла в покои. Ей хотелось прилечь и слегка отдохнуть после насыщенного событиями дня, но помешал секретарь.

— Его высокородие лейб-медик просит об аудиенции, — сообщил, постучав в дверь.

Мария поморщилась. Не хотелось слышать еще одну неприятную весть, но отказать было неудобно, и она кивнула:

— Проси!

К ее удивлению вошедший Горецкий не выглядел удрученным. Более того, лучился радостью. Она читалась на его лице, сквозила в размашистых движениях. В прошлую встречу он боялся лишний раз рукой двинуть.

— Здравствуйте, ваше императорское величество! — поклонился лейб-медик. — У меня для вас радостная весть. Боюсь ошибиться, но у нас, кажется, получилось.

— Что? — не поняла Мария.

— Справиться с болезнью. Наследница здорова.

— Как? — поразилась Мария. — Вы говорили, что болезнь неизлечима.

— Говорил, ваше императорское величество. Более того, был убежден в этом. Оказалось, ошибался. Нашелся врач, который исцелил ее императорское высочество.

— Где вы его отыскали?

— В Минске.

— В этом заштатном городишке?!

— Именно так, ваше императорское величество!

— И как он лечил Ольгу?

— Наложением рук.

— Шутите?

— Нисколько, ваше императорское величество! У него дар. И я, и наследница, и ее фрейлина видели исходящее от его рук свечение. Сам бы не поверил, если б рассказали, но тут стал очевидцем. Это свечение целебно. Он им раненых пользует, и те выживают.

— Он, что, святой?

— Да нет, ваше императорское величество, обыкновенный человек. Молодой, приятной наружности, компанейский. Рассказывал нам анекдоты, песни пел.

— Он еще и поет?

Горецкий смутился.

— Наследница попросила. Факт ее лечения следовало держать в тайне. Мы приходили на квартиру к врачу под видом гостей. Графиня Адлерберг брала гитару. После сеанса сидели за столом, вели разговоры и пели. Сначала графиня, затем врач. У него замечательный голос, ее императорскому высочеству понравился. Ничего предосудительного при этих посещениях не случилось. Порукой тому моя честь!

— Успокойтесь, Афанасий Петрович! — сказала Мария. — Я ни в чем вас не обвиняю. Нет ничего дурного в том, что наследница развлекалась в компании приличных людей. Она много трудится и заслужила отдых. Как зовут этого врача?

— Не могу сказать, ваше императорское величество. Слово дал.

Мария удивленно посмотрела на него.

— Таким было его условие. Он исцеляет наследницу, а мы обязываемся хранить это в тайне.

— Даже от меня?

— Да, ваше императорское величество! Прошу меня простить.

— Странное условие. Какую награду попросил этот доктор?

— Никакой. Это было вторым его условием.

— Ему не нужны деньги, титулы, земли?

— Именно так.

— Он богат и родовит? Осыпан наградами?

— Ордена у него есть, и рода он знатного. Предки на польском престоле сидели. Но земель, как и денег, не имеет. Живет на жалованье. Я предлагал похлопотать о награде, но он отказался.

— Тогда он и точно святой.

Горецкий развел руками.

— Благодарю вас, Афанасий Петрович! — сказала Мария. — Я подумаю, как вас наградить.

— Лечил не я, ваше императорское величество.

— Но вы нашли этого врача. Не скромничайте!

— Как вам будет угодно, ваше императорское величество!

«Не отказался, — мысленно усмехнулась Мария. — Не святой. Кто, интересно, этот врач?»

— Я к наследнице, — сказала лейб-медику и вышла из покоев. Вагон Ольги примыкал к вагону императрицы. Мария прошла по переходу, кивнув отдавшему честь казаку из охраны. В приемной, примыкавшей к кабинету наследницы, на диване сидел адъютант. Завидев императрицу, он вскочил.

— Ваше императорское величество!

— Здравствуйте, Алексей Иванович! — сказала Мария. — Обойдемся без доклада.

Она потянула на себя дверь кабинета. Ольга обнаружилась за столом. Она сидела и что-то писала на листке бумаги. Увидев Марию, вскочила.

— Матушка!

— Пришла тебя навестить, — сказала Мария и обняла дочь. — Афанасий Петрович сообщил мне приятную весть. Это правда?

— Да! — подтвердила Ольга. — Я здорова.

— В самом деле?

— Без сомнений. Чувствую себя замечательно.

Мария всмотрелась в лицо дочери. Кожа розовая, на щеках румянец, глаза блестят. Похоже, Горецкий не соврал.

— Чем занимаешься?

— Да вот, пишу.

Ольга шагнула к столу и перевернула листок тыльной стороной кверху. Мария успела прочитать строчку: «Дорогой Ва…» Кому предназначено письмо? Кто этот «Ва…»? Валентин, Василий, Вадим? У дочки появился воздыхатель? С этим нужно разобраться.

— Как тебя лечили?

— Мы приезжали к доктору на квартиру. Лена раздевала меня, я ложилась на кровать, и врач гладил меня руками. Здесь, здесь и здесь, — Ольга показала на грудь и бедра.

— Хм! — сказала императрица. — Почему там?

— Здесь кости, которые содержат мозг. Он вырабатывает красные тельца. При белокровии мозг болеет, и эта функция нарушается. Врач воздействовал на него, чтобы вылечить, и ему это удалось.

— Что ты ощущала?

— Было приятно. Ох, мама! — Ольга покрутила головой. — Это чудо! У него руки светятся.

— И как зовут этого чудотворца?

— Не могу сказать. Слово дала.

— Что за тайны такие? — покачала головой императрица. — Я хочу знать имя врача, излечившего мою дочь, я хочу отблагодарить его, а меня лишают такой возможности. Что ты, что Афанасий Петрович.

— Я сама его отблагодарю.

— А мне, значит, нельзя?

Мария сделала вид, что обиделась.

— Ну, что ты, мамочка! — Ольга обняла ее и поцеловала в щеку. Мария с удовольствием вернула поцелуй. — Он очень скромный человек. Даже удивительно.

— А еще он красиво поет.

— Ты знаешь?

Щеки Ольги полыхнули краской.

— Афанасий Петрович рассказал. «Молодой, приятной наружности, компанейский», — процитировала Мария. — Ты, часом, не влюбилась?

— Ох, мама!..

— Ну, ну! — Мария потрепала ее по плечу. — Надеюсь, все было в рамках приличий?

— Разумеется! — обиделась Ольга. — За кого ты меня принимаешь?

— За юную девушку, у которой нет опыта в сердечных делах. Которая может стать жертвой проходимца.

— Никакой он не проходимец! — Ольга топнула ножкой. — Он достойный человек. Гениальный хирург, награжденный орденами. Ты сама его хвалила. Он…

— Погоди! — Мария подняла руку. Детали, сообщенные лейб-медиком и дочерью, сошлись воедино и, как кусочки смальты в мозаике, образовали законченную картину. — Довнар-Подляский?!

— Я этого не говорила!

По лицу дочери Мария поняла, что не ошиблась.

— Как же тебя угораздило? — выдохнула она.

— О чем ты, мама? — удивилась Ольга. — Чем тебе не нравится Валериан Витольдович? Он шляхтич древнего рода, если на то пошло. И согласно Уложению о престолонаследии вполне может стать моим мужем.

— У вас так далеко зашло?

— Нет, — смутилась Ольга. — Но я думала об этом.

— Не спеши! — Мария погрозила ей пальцем.

— Не спешу, — успокоила ее дочь. — Мы решили проверить чувства разлукой. Будем писать друг другу. Не волнуйся, я помню о своем положении. Письма пойдут через Лену, посвящена только она. Никто более не узнает.

— Умница! — Мария чмокнула ее в лоб. — Я рада за тебя. Это счастье, что Афанасий Петрович сумел найти врача, который исцелил тебя.

— Счастье, — согласилась Ольга, и Мария поняла, что она имела в виду совсем не исцеление.

— Пойду, — сказала Мария. — Дел много.

Попрощавшись с дочерью, она вернулась к себе в покои, где бессильно опустилась на диван. Услышанное буквально раздавило ее, и только закалка, полученная долгим пребыванием на престоле, позволила ей не выказать чувств в разговоре с дочерью. Этот рыжий проходимец соблазнил ее девочку! То-то держался нагло. Он, что, рассчитывает войти в императорскую семью? Не бывать этому! Она не позволит.

«А еще он спас твою дочь, — сказал внутренний голос. — Не потребовав за это награды».

«Хотел произвести впечатление, — отмахнулась от этой мысли Мария. — Рассчитывал на большее, потому и не требовал. Хитер!»

«А скандал в печати почему поднял? — не отстал голос. — Не лучший способ зарекомендовать себя перед императорской семьей. Он, что, этого не понимал?»

«Он заносчивый и наглый».

«Как-то вяжется с хитростью. А если допустить, что он просто неравнодушный человек? Честный и искренний?»

«Все равно! У меня не будет рыжих внуков!»

«Разумеется! Ты же послала его на смерть. Хороший пример для других. Спаси от верной смерти наследницу, помоги императрице решить застарелую проблему, служи Отечеству верно и храбро, и наградой тебе станет германская пуля».

«Заткнись! — приказала Мария. — Все равно не отступлю. Я не меняю решений. На фронт, значит, на фронт!»

«Ну, ну! — сказал голос. — Кстати, болезнь может вернуться. Кто тогда исцелит Ольгу?»

«Найдем! — тряхнула головой Мария. — Один раз Афанасий Петрович нашел. Получится и в другой».

«Блажен кто верует, тепло ему на свете!»

«Отстань!» — приказала Мария. И голос отстал.

* * *

На встречу с государыней меня выдернули из палаты, где я обходил прооперированных солдат. Прилетел посыльный с выпученными от усердия глазами и передал повеление Загряжского явиться к нему немедленно. Что я и сделал.

— Телефонировали из приемной государыни, — сообщил Филипп Константинович. — Вам надлежит немедленно прибыть к ее секретарю.

— Зачем, не сказали? — уточнил я.

— Нет. Но, думаю, это связано со статьей в газете, — предположил Загряжский.

Я кивнул. «Московский листок» не самая популярная газета, однако статью в госпитале заметили. «Листок» ходил по рукам. Я ловил любопытные взгляды коллег и видел, как они шушукаются в коридоре. Ко мне, впрочем, не приставали. То ли из деликатности, то ли из опасения, что запишут в компанию.

— Чтобы ни случилось, — продолжил Загряжский, — я на вашей стороне и хочу, чтоб вы об этом знали. Пора прекращать это безобразие!

— Спасибо, Филипп Константинович! — поблагодарил я. — Пойду.

— Извозчика не ищите. За вами выслан автомобиль.

Даже так? Крепко я наступил кому-то на мозоль.

Автомобиль доставил меня к дому губернатора, где временно проживала императрица. Подскочивший порученец отвел меня в приемную. Там ко мне подошел мужчина лет сорока в вицмундире.

— Господин Довнар-Подляский?

Я подтвердил.

— Ожидайте! Возможно, вас вызовут к императрице.

Я пожал плечами и устроился на свободном стуле. Мне его не предложили, но я решил, что так будет удобнее — с утра на ногах. Тип в вицмундире наградил меня неприязненным взглядом. Я в ответ широко улыбнулся. Плевать мне на жополизов! Не в первый раз на ковер вызывают.

Ожидание не затянулось. Из дверей кабинета вывалился престарелый, грузный генерал с красной рожей. Не глядя по сторонам, он вышел из приемной. Тип в вицмундире скользнул в кабинет, и скоро явился обратно.

— Господин зауряд-врач! Вас ждут.

Я встал и отправился на правеж. Ничего хорошего от встречи с императрицей я не ждал, и предчувствие подтвердилось. Меня сходу попытались поставить в коленно-локтевую позу. В этом императрица походила на мою бывшую тещу — за той водились аналогичные замашки. Я наезд отбил и выкатил встречные претензии. Когда тебя не раз сношают в высоких кабинетах, навостришься отгавкиваться. Разговор проходил нервно, и не затянулся, хотя все, что хотел, я высказал. В результате получил обещание сгноить меня на фронте. Испугали бабу толстым членом! Это тыловым крысам угроза отправить в зону боевых действий кажется катастрофой. У меня противоположное мнение. Там кровь и грязь, и легко могут убить, но зато все честно, и люди служат хорошие. Дерьмо не задерживается.

Автомобиль в обратную дорогу мне не дали, я поймал извозчика и поехал в госпиталь. По приезду меня немедленно потащили к Загряжскому.

— Как там? — спросил он, едва я переступил порог.

— Нормально, — сказал я. — Был удостоен аудиенции у ее императорского величества.

— Что она сказала?

— Назвала меня наглецом и выгнала из кабинета.

— Валериан Витольдович! — он схватился за голову. — Я знаю, что вы нигилист по убеждениям и пренебрежительно относитесь к властям. Но нельзя же так с ее императорским величеством!

— А я ничего дерзкого не говорил.

— Тогда почему вас выгнали?

— Она стала пенять мне за разговор с репортером. Я ответил, что у меня не было иной возможности донести свою точку зрения до властей. Что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

— Боже! — он поднял очи горе. — Следовало повиниться. Попросить прощения.

— За что? Разве я виновен в сложившемся положении? В смерти тысяч раненых?

— Но не императрица же!

— А кто назначил на должность эту дубину Муравьева? Я, что ли?

— Муравьев отправлен в отставку.

Я удивленно уставился на Загряжского.

— Мне звонили из Ставки. Сообщили новость и о том, что ему ищут замену. Называли несколько фамилий. Я хоть начальник госпиталя, но меня держат в курсе.

Ну, да. После удаления простаты у Алексеева Загряжский от главнокомандующего практически не отходил. Влез без мыла.

— Грядут большие перемены, Валериан Витольдович!

— Значит, не зря затеял. А вы боялись.

— Вы невозможны! — вздохнул Загряжский. — Идите!

И я пошел. Вечером меня вновь потащили к начальству. В этот раз в кабинете Загряжского был и Бурденко. Выглядел он взволнованным. Я заметил на плечах его вицмундира погоны с зигзагом и вензелем. До этого были чистые и с двумя просветами. Коллежский советник стал статским, почти генеральский чин.

— Здравия желаю, выше высокородие! — поприветствовал я Бурденко.

— Оставьте, Валериан Витольдович! — отмахнулся он. — Днем меня вызвали в Ставку и сообщили о назначении главным хирургом фронта и о повышении в чине.

— Поздравляю!

— Это что! — сказал он. — На должность отправленного в отставку Муравьева назначен академик Николай Александрович Вельяминов с самыми широкими полномочиями. Я беседовал с ним по телефону. Он одобрил ваши предложения по переустройству помощи раненым и поручил мне сделать это в масштабах фронта.

— Замечательно!

— Только не в отношении вас, — вздохнул Бурденко. — У меня приказ отправить зауряд-врача Довнар-Подляского для дальнейшего прохождения службы на самый опасный участок фронта.

— Под Сморгонь, — уточнил Загряжский. — Противник там постоянно обстреливает наши позиции и атакует их. Пытается улучшить свое положение.

— За полгода там погибло двое врачей, — добавил Бурденко. — О санитарах и говорить нечего. Их буквально косит. Вас посылают в пекло, Валериан Витольдович! Мои возражения по этому поводу оставлены без внимания. Сообщили, что это повеление императрицы, и оно не обсуждается. Но это несправедливо! Вы принесли пользу Отечеству, стали причиной перестановок в медицинской службе государства. Благодаря вам я получил повышение. Но я не хочу карьеры на вашей крови, и собираюсь отказаться от этого назначения.

— Ни в коем случае!

Они уставились на меня.

— С великим трудом мы добились нужных перемен. Отказаться от них ради каких-то понятий о чести? Подумайте о раненых. О том, скольких мы спасем в результате новой организации помощи! Причем здесь какой-то зауряд-врач?

— Но, Валериан Витольдович…

— Я берусь организовать первый на фронте санитарный батальон. Уточнить его штаты, практику работы. Если вас беспокоит моя судьба, то даю обещание не лезть под пули. Во-первых, глупо. Во-вторых, не моя обязанность.

— Хм! — сказал Загряжский. — В этом есть рациональное зерно. Мне, конечно, жаль терять такого хирурга, но теперь Валериан Витольдович будет нести службу непосредственно у передовой, и я уверен, что раненые из-под Сморгони будут прибывать к нам должным образом прооперированные и с правильно обработанными ранами. Вот что, Николай Нилович! — повернулся он к Бурденко. — Повеление государыни подлежит выполнению. Но ведь нет указаний, в какой должности должен служить Валериан Витольдович?

— Нет, — подтвердил Бурденко.

— Вот и похлопочите о назначении его начальником медицинского батальона с присвоением ему чина надворного советника. Батальонами командуют подполковники, а надворный советник равен ему. Зауряд-врач приравнен к капитану, так что рост в чине на одну ступень никого не удивит. Думаю, Алексеев не откажет.

— У меня нет высшего образования, — сказал я. — Без него чин не дадут.

— Совсем забыл вам сказать, — улыбнулся Загряжский. — Все из-за этих волнений. Вчера на ваше имя прибыл пакет из Юрьевского университета. Я его, естественно, не вскрывал, но о содержимом догадываюсь.

Он достал из ящика стола и протянул мне перевязанной бечевой и запечатанный сургучом пакет. Под пристальными взглядами двух статских советников я вскрыл его и достал свернутый в трубку толстый лист бумаги. Развернул его. Диплом!

— Покажите! — требовательно протянул руку Бурденко.

Я отдал ему бумагу, а сам стал читать сопроводительное письмо.

«Ученый совет университета… Исходя из просьб заслуженных врачей и заслуг претендента, постановил выдать в виде исключения зауряд-врачу Довнар-Подляскому Валериану Витольдовичу, получившему медицинское образование в Германии, диплом об окончании Юрьевского университета с присвоением ему квалификации лекаря…»

— Поздравляю! — Бурденко вернул мне диплом. Я поймал взгляд Загряжского и протянул бумагу ему. Тот взял и пробежал глазами.

— Что и требовалось, — сказал, положив диплом на стол. — Осталось определить структуру и штаты будущего батальона. Без этого приказ не подпишут.

Они посмотрели на меня.

— Через час будут, — сказал я…

Глава 17

— Ваше превосходительство! Военный врач, надворный советник Валериан Витольдович Довнар-Подляский. Представляюсь по случаю назначения меня начальником медицинского батальона вверенной вам дивизии!

— Приветствую вас, господин надворный советник! — кивнул Беркалов. — Снимайте шинель и проходите к столу. Поговорим.

Посетитель подчинился. Когда он, сняв шинель и фуражку, повернулся к столу, генерал едва не присвистнул от удивления. Китель врача украшали два ордена. И один из них, как разглядел Беркалов, был Георгием четвертой степени.

— За что? — спросил генерал, указав на Георгия, когда гость устроился за столом.

— Отбил нападение немцев на лазарет.

— Сколько их было?

— Эскадрон драгун.

— А вас?

— Я и пятеро раненых.

— И вы справились?!

— Если быть точным, отбили одну атаку. Положили полтора десятка драгун, потеряв при этом троих своих. Потом подоспели казаки.

— Где учились воевать?

— В окопах. Начинал вольноопределяющимся Могилевского полка седьмой дивизии.

— У Александра Семеновича?

— Так точно.

— Странная у вас биография. Почему сразу не врачом?

— Документов не было. Учился в Германии и бежал, когда началась война. Спешил, чтобы не интернировали, поэтому не успел захватить. В окопах заболел аппендицитом. После операции в лазарете разговорился с начальником госпиталя. Тот проэкзаменовал меня и нашел мои знания достаточными. Похлопотал о звании зауряд-врача.

— Врачей не хватает, — согласился Беркалов. — А Владимир за что?

— Сохранил жизнь командующему фронтом. Его доставили к нам с тяжелым ранением в грудь. Начальник лазарета оперировать не мог: при нападении немцев пуля пробила ему руку. Пришлось мне. Операция прошла успешно.

— Погодите! — сказал генерал. — Так это вы оперировали Брусилова?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Давайте без чинов, Валериан Витольдович. Вы хоть не офицер, но доктор боевой. Таким, как вы, мы всегда рады. Меня зовут Евгений Александрович. Слыхал я про историю с Брусиловым. К нам каким ветром? После спасения командующего вас должны были милостями осыпать.

— Так и осыпали. Но я повел себя неправильно. Нужно было лизнуть, а я гавкнул.

Беркалов расхохотался.

— Рассмешили, Валериан Витольдович, — сказал, вытерев выступившие от смеха слезы. — Надо будут запомнить. Как вы сказали? Следовало лизнуть, а я гавкнул? Сразу видно фронтовика. Мы тут не расшаркиваемся, говорим, как есть. А теперь объясните мне, что такое медицинский батальон? И чем вас лазарет не устраивает?

— Разрешите вопрос, Евгений Александрович?

Беркалов кивнул.

— Сколько потеряла дивизия ранеными за последние полгода?

— Точную цифру не назову, но более тысячи человек.

— Где эти люди?

— Увезли в тыл.

— Обратно вернулись?

— Нет. Прислали пополнение на замену.

— Новобранцев или опытных солдат?

— Главным образом новобранцев. Их еще учить и учить, — вздохнул генерал.

— А теперь представьте, что большинство ваших раненых остаются здесь. Подлечились и вернулись в окопы. Опытные, обстрелянные бойцы, которых не нужно учить и натаскивать.

Генерал с интересом посмотрел на врача.

— Замена лазарета медсанбатом, это не смена вывески, а другая система организации медицинской службы. Легкораненые будут оставаться на месте. Тяжелых прооперируем и отправим в тыл, где их будут основательно лечить. Легкие через неделю-другую, максимум три, вернутся в строй.

— А справитесь? Раненых много. Начальник лазарета жаловался, что зашивается.

— Нам добавят врачей, мне это обещали. Несложный уход за ранеными и хозяйственные работы будут исполнять команды выздоравливающих. Нечего им прохлаждаться.

— Разумно, — согласился Беркалов. — Кто это все придумал?

— Я.

— И вас за это на фронт?

— По заведенному порядку инициатива имеет инициатора.

Генерал снова расхохотался.

— Веселый вы человек, Валериан Витольдович! Люблю таких. Что ж, принимайте дела. Начальник лазарета сдаст их с удовольствием. Давно просится в тыл. Встретьтесь и поговорите с полковыми батюшками: они заведуют перевязочными пунктами в полках. Надеюсь, найдете общий язык. Вы православный?

— Католик.

— Не страшно. У нас тут даже мусульмане с иудеями имеются. Некоторые даже причащаться ходят.

— И их допускают?

— Почему бы и нет: кровь льем одинаково[40]. Все — души Божьи. Удачи, Валериан Витольдович! Держите меня в курсе событий. Будет нужда, обращайтесь!

— Благодарю, ваше превосходительство!

* * *

После разговора с начальником[41] дивизии меня на телеге отвезли в лазарет. Там я понял скепсис генерала. Лазарет размещался в землянках, которые вырыли на поляне в лесу. Длинные, выстроившиеся рядами, предназначались для раненых. Они большей частью пустовали, почему, я понял потом. Заглянул. Нары, сколоченные из бревен и грубо оструганных досок, такой же самодельный стол в центре, печка из железной бочки у дальней стены. Освещение керосиновыми лампами, от которых в воздухе стоит гарь. В землянке размещалась и операционная. Эта имела над землей несколько венцов из бревен с прорезанными в них маленькими окошками. Света недостаточно, поэтому и здесь применяли лампы. В землянках жил и медицинский персонал.

Причина такого расположения оказалась простой. Вследствие ожесточенных боев, когда позиции переходили из рук в руки, целых зданий в тылу дивизии не осталось. Кирпичные разбили снарядами, деревянные сгорели. Генерал — и тот жил в блиндаже, где меня и принял. Ладно, землянки. Еще хуже обстояли дела с помощью раненым. Четыре врача, среди которых ни одного хирурга! Всей заботы — перевязать или наспех зашить рану, после чего побыстрей отправить раненого в тыл. А поскольку вывозят ночью — днем немцы обстреливают дорогу, то многие до эвакуации не доживают, о чем свидетельствовало обширное кладбище за лазаретом. И это притом, что не всех раненых отправляют в лазарет. С отдаленных позиций их везут к железнодорожным станциям, а оттуда — в глубокий тыл.

— Так не годится, господа! — сказал я, собрав медицинский персонал, после того, как мне все показали и рассказали. — С этого дня все кардинально меняется. Раненых будем оперировать на месте. Легких оставлять для долечивания, тяжелых — отправлять в тыловые госпитали.

— А кто будет оперировать? — спросил немолодой зауряд-врач с аккуратной бородкой, который представился Николаем Семеновичем Загоруйко. — Мы этого не умеем.

— Я хирург. Еще двое прибудут на днях. Остальных будем учить.

— Не поздно? — засомневался Загоруйко. — Я, знаете ли, акушер.

— Кесарево сечение делать приходилось?

— Иногда.

— Значит, ланцет в руках держать умеете.

— Одно дело родовспоможение, другое — проникающее ранение грудной клетки.

— Торакальными займусь я, как и абдоминальными. А вот почистить рану в мягких тканях, провести ампутацию по силам любому.

Врачи недовольно загудели. Я поднял руку, шум утих.

— В лазарете, где я служил, это с успехом делал дантист. Не беспокойтесь, я покажу и научу. На первых порах буду стоять рядом и подсказывать. Знаете поговорку: «Глаза боятся, а руки делают»? Понимаю ваши опасения: по неопытности можно навредить. Но куда хуже отправлять солдат в тыл с необработанными ранами. Нагноения и гангрена убьют их с большей вероятностью, чем наши ошибки, хотя мы постараемся их не допустить.

— У нас и инструмента-то в должном количестве нет, — сказал молодой зауряд-врач, который назвался Иваном Александровичем Красновым, бывшим ординатором уездной больницы. — Сколько просили — не присылают. Говорят: зачем вам? Все равно не оперируете.

— Я кое-что привез. Посмотрим?

Предложение понравилось. Какой врач откажется посмотреть новое оборудование, пусть даже это хирургический инструмент? В Минске меня снабдили хорошо — Загряжский с Бурденко постарались. Если б не приданный в сопровождение солдат, хрен бы я все это дотащил. Инструменты разложили на столе, и доктора некоторое время их зачарованно перебирали. Понимаю их чувства. Инструментарий лазарета производил жалкое впечатление.

— Сегодня же и опробуем! — сказал, когда все насмотрелись. — Раненые имеются?

— Днем привезли, — сообщил Иван Александрович. — С рассветом германец по окопам из пушек стрелял. На местах их перевязали. Мы сменили повязки и подготовили к отправке.

Это я уже знал. Но спросить следовало.

— Приготовьте операционную! Инструмент продезинфицировать!

Мастер-класс закончился поздним вечером. Две ампутации, одна торакальная операция, остальное — осколочные ранения мягких тканей. В лазарете у Карловича я бы справился быстро, но здесь приходилось объяснять каждое движение. Слушали внимательно. Под конец бывший акушер попросился к столу и самостоятельно вытащил осколок из плеча солдата, почистив затем рану. Краснов, которого я мысленно окрестил Ваней, довольно умело усыплял больных эфиром. Вот и будет анестезиологом. Остальные врачи пока присматривались, но по их глазам я понял, что попробуют непременно. Редкий врач откажется от возможности усовершенствовать навыки. После войны пригодятся, если доживем до ее окончания, конечно.

Отдав распоряжение об эвакуации раненых, я пригласил коллег отужинать. За столом распили выставленную мной бутылку рома и поговорили. Как я и предполагал, народ здесь оказался нормальный, можно сказать, душевный. Фронт, как река, дерьмо подымает на поверхность и уносит…

* * *

— Как вам новый начальник, Николай Семенович?

— Замечательный хирург! Даже удивительно, учитывая его возраст. Ни одного лишнего движения, каждое отточено. И как быстро работает! И это он еще не спешил, чтобы нам показать.

— Меня тоже впечатлило. Интересно, за что его к нам?

— Газеты нужно читать, Иван Александрович, а не к юбкам ездить.

— Будет вам, Николай Семенович! Сопровождать раненых на станцию — долг врача.

— То-то любите его исполнять! Знаю я эту вашу Мессалину[42]. Не одного вас благосклонностью одаривает. Смотрите, схватите люэс[43], здесь не вылечите.

— Я же врач, Николай Семенович! Меры предосторожности предпринимаю.

— Откуда у вас кондомы? Их же в Германии производят, а мы с ней воюем.

— Трофейные у солдат покупаю. И на станции можно достать американской выделки. Правда, дорогие — пять рублей за дюжину.

— Охота деньги тратить!

— А куда девать их здесь?

— Матери бы отослали, помогли старушке. Цены в тылу — вон какие!

— Высылаю с каждого жалованья. Зря ворчите, Николай Семенович!

— Это я завидую. Вам можно за юбками волочиться, а я человек женатый.

— Так что там с Довнар-Подляским?

— С репортером он связался, да еще из «Московского листка». Эта газета — противник императорской фамилии. Довнар-Подляский рассказал, как скверно организована помощь раненым в русской армии.

— Это он Америки не открыл. Всем известно.

— Но не все говорят о том вслух. Наш начальник еще цифры привел. Посчитал, что за время боев из-за скверной организации медицинской службы мы потеряли не менее корпуса солдат и офицеров. Обвинил в этом руководство Главного санитарного управления армии в лице генерал-лейтенанта Муравьева.

— Ого!

— Я как прочел, так и понял, что ему это с рук не сойдет. По-моему и вышло. На фронт сослали. Он до этого в госпитале Минска служил. А теперь представьте! Губернский город, рестораны, барышни… А его оттуда — в землянку!

— Смелый человек! Могли бы в Сибирь сослать.

— За правду? Общество этого не поняло бы. Если хотите знать, подло с ним поступили. Из Сибири можно вернуться, с фронта труднее.

— Зато чин дали и начальником назначили.

— Пуля, знаете ли, не разбирает: в чинах ты или без них. Сколько офицеров дивизия потеряла? Только полковников троих, прочих и посчитать сложно. Прилетит пуля — и нет вашего высокоблагородия. Толку из того, что к тебе так обращались? Тем более Довнар-Подляскому это не нужно. Он шляхтич древнего рода, предки на польском троне сидели.

— Неужели?

— Я тоже шляхтич, Иван Александрович, правда, не столь знатный, историю Великого княжества Литовского знаю. Довнар-Подляские в ней знатно отметились. Со временем род захирел и скатился в бедность, Валериан Витольдович — последний его представитель.

— Интересно, у него есть невеста?

— Жены точно нет, кольца не носит. У католиков это обязательно. А невеста… Мог и не обзавестись, молод еще. Годами как вы. У вас нет невесты, Иван Александрович?

— Вы же знаете!

— А вдруг завели на станции?

— Охота вам смеяться! Кого там можно завести?

— Кондомы же для кого-то приобретаете.

— Опять ваши шутки!

— Это зависть, Иван Александрович. Где мои двадцать пять лет?

— Да будет вам! Еще молодой мужчина. Операцию сегодня лихо провели. Я вот не решился.

— Успеете. Этого добра на всех хватит.

— Повезло нам с начальником, как считаете?

— Посмотрим.

— Сами же хвалили.

— Как врача и честного человека. Этого у него не отнять. А вот какой из него начальник, покажет время.

— Осторожничаете?

— Не спешу с выводами. Жизнь, знаете ли, научила.

— А мне он нравится!

— Давайте спать, Иван Александрович! Поздно…

* * *

На следующий день я велел заложить бричку, имелась у госпиталя такая, и поехал знакомиться с полковыми батюшками. По существующему в русской армии порядку они заведовали перевязочными пунктами полков и отвечали за своевременное оказание медицинской помощи раненым, а также их эвакуацию в лазареты и госпитали. Священников можно было собрать на совещание в штаб, и они подчинились бы старшему по чину[44], но я решил, что лучше приехать самому. Заодно посмотреть, как у них организовано.

Батюшки оказались боевыми. У одного наперсный крест висел на георгиевской ленте[45], у двоих имелись ордена Владимира 4-й степени с мечами. Признаться, я опасался этих переговоров. Сложные у меня отношения с религией. В бога я верю, но в церковь не хожу. Не нравилась она мне в моем мире. Почему, объяснять долго, думаю, догадаетесь. К тому же в соответствии с приказом командующего фронта о новой организации санитарной службы священники в части помощи раненым формально переходили мне в подчинение. Как воспримут это батюшки?

Нормально восприняли. То ли оценили уважение, проявленное старшим по чину, который вместо того, чтобы вызвать их, приехал сам, то ли во мне опознали фронтовика, но переговоры прошли по-деловому, можно сказать, в дружеской обстановке. Батюшки не только согласились направить подчиненных им санитаров для обучения в медсанбат, но и выразили желание приехать самим. Я, естественно, не возражал. А отец Михаил, тот самый, с Георгиевской лентой, и вовсе приказал накрыть для меня стол и усадил за него, несмотря на мои возражения.

— Куда вам ехать? — сказал, огладив густую бороду. — Темнеет уже. В полку переночуете. Отобедайте со мной, Валериан Витольдович! Окажите уважение!

Отказаться было неудобно, и я остался. К трапезе присоединился командир полка, который пришел посмотреть на диковинного гостя, явившегося в расположение вверенной ему части. Денщик, сопровождавший полковника, нес штоф водки. День был не постный, и отец Михаил угощение одобрил. Прочитал молитву и благословил трапезу.

— Хто не пье, той або хворый, або падлюка, как говорят белорусы, — сказал, закончив. — Наливайте, Федор Ефимович!

И полковник налил. Мы выпили и закусили. Еда была простой — щи и каша с мясом, но все оказалось вкусным.

— Из солдатской кухни, — пояснил полковник. — Офицерам отдельно не готовят, отец Михаил на том настоял. Поваров под свое попечение взял. Следит, чтоб чистоплотными были и готовили хорошо. Солдаты его за это уважают.

— Грех делить рабов божьих по трапезе, — кивнул батюшка. — Одному делу служим.

— А еще он бить нижних чинов запретил, — продолжил полковник. — А то, знаете, имелись у нас дантисты. Чуть что — зуботычина солдату. Так отец Михаил таких к причастию не допускал. Проняло.

Батюшка улыбнулся.

— Он у нас героический человек, — полковник наполнил чарки. — Батальон в атаку водил, когда командира убило. С крестом в руке. Вокруг солдаты падают, а он кричит: «Вперед, дети мои! Покажем супостату русский дух!» И что вы думаете? Отбили германскую атаку. А батюшку даже не зацепило, хотя в первых рядах находился.

— На все воля божья! — сказал отец Михаил и перекрестил чарку. — Выпьем за победу! Да расточатся врази Отечества!

Посидели мы душевно. Уговорили штоф, побеседовали. Я рассказал о новостях из Ставки — что знал, конечно, ответил на вопросы полковника и священника. Новую организацию медицинской службы они одобрили. А с чего противиться? В полках создаются полноценные медицинские пункты. В их штатах будут не только санитары, но и врачи, в худшем случае — фельдшеры. Медиков пришлют из тыла. Там их много, а вот на фронте не хватает.

— Часть раненых будет недовольна, — заметил полковник. — Прежде их везли в тыл, а там по выздоровлению направляли в запасной полк. Хорошая возможность уйти из окопов. А тут через пару недель обратно.

— Две недели на чистых простынях без войны тоже неплохо, — сказал я. — Считайте, отпуск.

— Что, и простыни будут? — удивился командир полка.

— Непременно. Позабочусь.

— Я бы и сам полежал, — вздохнул полковник. — Забыл уже, как отдыхать. Вы часом не слышали: скоро нас сменят?

Я только руками развел — не моя компетенция. После ужина полковник ушел к себе, а мы с батюшкой легли спать в его землянке. Разбудили меня рано.

— Пора, Валериан Витольдович! — сказал отец Михаил. — Нужно ехать, пока темно. Дорога с немецких позиций просматривается. Увидят — обстреляют из пушек.

— По мне вчера не стреляли.

— Так вы один на бричке ехали. Что снаряды попусту жечь? А тут мы с санитарами присоединимся. Германец не удержится.

— Так вы со мной?

— А зачем время зря тратить? На фронте затишье. Третьего дня германец пробовал наступать, атаку отбили. Теперь на неделю-другую угомонится. Собирайтесь!

Фронтовику собраться — только перепоясаться. Мы даже успели попить чаю. Мой возница подогнал бричку, мы с батюшкой забрались в нее. Санитары пошли пешком. Рассвет встретили в пути, к полудню добрались до расположения медсанбата. И первым, кого я увидел, оказался Миша. Он стоял у входа в операционную землянку в наброшенной на плечи шинели и курил, стряхивая пепел на землю.

От неожиданности я слегка охренел. Миша курит? И каким ветром его сюда занесло? Я вылез из брички. Михаил заметил меня и вытаращился.

— Здравствуй, Михаил!

— Валериан Витольдович?!. Ваше высокоблагородие…

Он бросил окурок и попытался застегнуть шинель. Я подошел и обнял его.

— Рад видеть тебя, дружище! Какими судьбами?

— Сослали, — сказал он и вздохнул. — Проштрафился.

— Это как?

— Побил хирурга, которого вместо вас прислали. Руку ему сломал.

— За что?

— К сестрам приставал. Мало ему было Леокадии.

Я не выдержал и рассмеялся. Он глянул на меня исподлобья.

— Мы об этом поговорим, позже. Чертовски рад тебя видеть!

— Я — тоже, — сказал он и вновь вздохнул: — Ваше высокоблагородие.

— Брось! — сказал я. — Без чинов. Здесь медсанбат, а не строевая часть. Все, как в лазарете у Николая Карловича.

— Умер он, — лицо его скривилось. — От паралича сердца. Мы в тот день много оперировали и закончили поздно. Николай Карлович ушел к себе отдохнуть. Выглядел неважно. Спустя час санитар пришел звать его на ужин, а он на диване без движения. Санитар позвал нас. Мы прибежали, а Николай Карлович уже не дышит, — Миша шмыгнул носом.

Некоторое время я стоял оглушенный. В груди щемило. Кем был для меня этот человек? Другом, старшим товарищем? Больше. Он опекал меня в этом мире, помог стать в нем своим. Причем, совершенно бескорыстно.

— Валериан Витольдович?

Я оглянулся — отец Михаил.

— Что случилось? На вас лица нет.

— Умер близкий мне человек, начальник лазарета седьмой пехотной дивизии Николай Карлович Рихтер. Сердце не выдержало, сгорел на службе. Я почитал его, как отца.

— Упокой, господи, душу его! — перекрестился священник. — Когда это произошло?

— Сегодня девятый день, — сказал Миша.

— Вечером отслужу панихиду. Хотите?

— Буду благодарен, — сказал я.

— Тогда придите в себя и командуйте. Мы на войне, на вас люди смотрят.

Выговор батюшки привел меня в чувство. Я погрузился в дела, и они закружили меня до вечера. Следовало накормить и разместить прибывших со мной людей. Их здесь не ждали и поэтому не приготовились. Поговорить с врачом, прибывшим вместе с Михаилом, таким же штрафником. Этого сослали за пьянство. Будет у меня проблема! Познакомить новичков с медицинским персоналом, определить каждому участок работы. Провести занятия с пообедавшими санитарами и отцом Михаилом. Ответить на его многочисленные вопросы, порой очень заковыристые, но толковые. Тому, кто считает, что начальнику легко, рекомендую попробовать этого хлеба…

Вечером отец Михаил отслужил панихиду. На службу пришли врачи и санитары — сами, без принуждения. Людей набралось так много, что мы не поместились в землянке, и священник вывел нас на воздух. Стоял холодный, но тихий ноябрьский вечер. Я стоял с зажженной свечой в руке и слушал слова поминальной молитвы. В сгустившейся темноте трепетали теплые огоньки свечей, бросая на лица людей мягкие отсветы.

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного преставившегося раба Твоего, брата нашего Николая, и яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи, и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его от вечной муки и огня геенского, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя…

А потом был поминальный стол. На него пошел «телец упитанный» из пригнанного для кормления солдат стада и оплаченный мной из собственных денег, внесенных в кассу полка. Загоруйко набодяжил из спирта водки для санитаров, а для врачей и священника я выставил оставшиеся две бутылки рома. Выпили, помянули и разошлись по землянкам. Я увел Мишу в свою. Там он и рассказал о событиях в лазарете. После смерти Карловича исполнять обязанности начальника лазарета поставили присланного хирурга. Тут этот хлыщ и развернулся. Начал бестолково командовать, что еще полбеды, а затем клеиться к сестрам милосердия. Среди них имелась одна, к которой бывший дантист неровно дышал. И вот именно ее новоиспеченный начальник выбрал объектом своих притязаний. Миша не выдержал и попросил его угомониться.

— Не твое дело, пархатый! — отреагировал хлыщ.

Миша не стерпел и сунул ему в морду. Хлыщ схватился за ланцет. Миша стал его отбирать и в запале сломал доморощенному Казанове руку. Хорошо, что до стрельбы не дошло — «браунинга», который я Мише подарил, у него с собой не оказалось — держал в вещах. Иначе дело кончилось бы трибуналом. Но и без того шум случился немалый. Следствие признало обоюдную вину участников драки. Хирурга понизили в чине и приговорили по выздоровлению отправить рядовым врачом во вновь создаваемый медсанбант на линии фронта. Мишу понижать было некуда, его просто сослали подальше. По счастливой случайности — ко мне.

— Я рад, что мы снова вместе, — сказал Миша в завершение рассказа.

— И я тоже. Не печалься. Здесь, конечно, тяжелей, чем в лазарете, но зато я сделаю из тебя хирурга. У тебя еще будут учиться, помяни мое слово.

В ответ Миша только вздохнул.

— А вас за что? — спросил после паузы. — Я слыхал, что вы хорошо устроились в Минске. Даже взяли Полякову к себе в помощницы.

Я почувствовал в его словах скрытый упрек. Дескать, забыл приятеля.

— Полякову взял по просьбе ее отца. Ей хотелось быть полезной Отечеству, и Давид Соломонович попросил за ней присмотреть. Кроме этого нас ничего не связывало. А здесь оказался, потому что покритиковал начальника Главного санитарного управления Российской армии. В результате его отправили в отставку, а меня — сюда.

— Вам можно, — сказал Миша, подумав. — Критиковать. Вы аристократ и гениальный хирург. Побудете здесь немного, заслужите очередной орден и переберетесь обратно в Минск, а то — и в Москву. А мне тут куковать до конца войны.

Он тяжело вздохнул.

— Это еще неизвестно, — сказал я. — Не будем загадывать.

— Как думаете, она дождется меня? — спросил Миша после молчания.

— Кто?

— Настенька. Та, из-за которой я подрался.

— Если любит, дождется. А нет — другую найдешь.

— Вам легко говорить! — не согласился Миша. — В вас вон Полякова влюбилась. А кто я для Насти? Пархатый жид!

Он шмыгнул носом.

— Ты военный врач! — рявкнул я, не сдержавшись. — Михаил Александрович Зильберман, будущий замечательный хирург. И если она, дура, этого не понимает, то это ее проблемы. Такие, как ты, после войны будут на вес золота. Хирург, усовершенствовавший свой навык в результате тысяч операций, легко затмит гражданского, у которого их десятки раз меньше. К тебе будет очередь из больных стоять!

— Вы говорите так, будто все знаете наперед.

В какой-то мере — да. Война — поганое дело, но для талантливого врача это возможность усовершенствовать мастерство и добиться новых высот. Академик Амосов в Великую Отечественную служил хирургом в походно-полевом госпитале. Провел тысячи операций. Отточил мастерство, почувствовал вкус к научной работе. В результате стал выдающимся хирургом-новатором, возглавил Институт сердечно-сосудистой хирургии в Киеве. Его память почитают даже в сегодняшней Украине, хотя Амосов по происхождению русский, родился в России и жил в ней до войны. Тем не менее, в 2008 году в телевизионном проекте «100 великих украинцев» телеканала «Интер» занял второе место, пропустив вперед только Ярослава Мудрого.

— Давай спать, Миша! Утро вечера мудренее.

— Спокойной ночи, Валериан Витольдович!..

Глава 18

Февраль, метели… С неба сыплется снежная крупа, ветер подхватывает ее и несет вдоль земли, наметая сугробы. Из землянок лучше не выходить: снежная дробь ударяет в лицо, порошит в глаза, перехватывает дыхание. Зато германские аэропланы не летают. А то повадились, гады, кружить над расположением. Вынюхивают, бомбу бросить могут. Попасть не попадут — нет у них прицелов, но народ нервируют. Аэропланов здесь боятся. Страх этот иррационален — никто от авиабомб в дивизии не погиб, но сам факт, что какая-то сволочь кружит над головой, а ты перед ней бессилен, народ напрягает. Из штаба дивизии телефонируют на ближайший аэродром, наши истребители вылетают на перехват, но пока доберутся — немцев и след простыл. Службы воздушного наблюдения здесь нет — не осознали целесообразность.

За прошедшие месяцы многое удалось сделать. Налажена и заработала новая система помощи раненым. Теперь они прибывают в медсанбат нормально перевязанными. Здесь их сортируют и оперируют. Из шести врачей медсанбата четверо овладели скальпелем. Большинство занимается несложными ранениями, но и это хлеб. С тяжелыми работаем я и Миша. Он вполне уверенно овладел торакальной хирургией, а вот в брюшную полость лезть пока боится. Ничего, освоит. Ничего сложного тут нет. Глаза боятся, руки делают.

Летают немцы не зря. В тылу что-то затевается. В штаб дивизии постоянно прибывают какие-то незнакомые офицеры, беседуют с начальником и его командирами, лазают по переднему краю, осматривая немецкие позиции в бинокли. Мне это хорошо видно — медсанбат неподалеку, и дорога из тыла к штабу проходит мимо нашего расположения. Готовится наступление — это к гадалке не ходи. А вот где нанесут главный удар, неизвестно. Мне не говорят.

В один из ненастных дней мимо медсанбата по направлению к штабу дивизии с ревом пролетают аэросани. Кто-то из высокого начальства пожаловал. Аэросани — штука редкая. Начальство обычно приезжает на автомобилях, но сейчас дороги замело, и офицеры из тыла добираются на конных санях — с соответствующей скоростью. Генералам это не по душе.

Через час из штаба дивизии прибегает посыльный.

— Ваше высокоблагородие! — докладывает с порога. — Вас, это, к его превосходительству зовут.

И зачем я им понадобился? Надеваю шинель, каракулевую шапку с кокардой, закутываюсь в башлык и иду следом за солдатом. Благо, недалеко.

В блиндаже начальника дивизии жарко натоплено. За столом чаевничают Беркалов и… Брусилов. Более никого. Меня встречают веселыми взглядами.

— Ваше высокопревосходительство! — обращаюсь к Брусилову, бросив ладонь к папахе. — Надворный советник Довнар-Подляский по вашему приказанию прибыл!

— Орел! — смеется Брусилов. — И ведь не скажешь, что чиновник. Офицер! Не тянитесь так, Валериан Витольдович! И давайте без чинов. Скидывайте шинель и папаху и присоединяйтесь к нам. Чай у Евгения Александровича замечательный. Даже лимон есть.

Беркалов довольно улыбается. Быстро раздеваюсь и присаживаюсь к столу. Вестовой приносит чистый стакан в подстаканнике.

— Позвольте поухаживать за вами!

Брусилов наливает мне чаю. Беркалов смотрит на него с изумлением. Чтоб командующий фронтом ухаживал за каким-то чиновником? Да, он оперировал генерала, но разница в чинах велика. Брусилов, не обращая внимания, бросает в стакан ломтик лимона и придвигает его ко мне. Отхлебываю горячей жидкости. С мороза — самое то.

— Хочу сообщить вам приятную новость, — говорит Брусилов. — В конце месяца наши войска начнут наступление.

— Здесь?

— На участке Евгения Александровича будет отвлекающий удар. А вот немцы уверены, что мы будем прорывать фронт именно тут. Несколько месяцев постоянных боев за малый клочок земли… Где ж еще наступать? Не будем их разочаровывать, — улыбается Брусилов. — Основной удар придется южнее — там нас не ждут. Я потому и на аэросанях приехал, чтоб шуму больше. Пусть боятся и готовятся.

— Наши потери на этом участке будут большими.

— Этого, увы, не избежать, — вздыхает Беркалов.

— Но сократить можно.

— Как? — Брусилов с интересом смотрит на меня.

— Ночью скрытно выслать к позициям врага штурмовые группы из саперов и пластунов, переодетых в белые маскхалаты. Они проделают проходы в проволочных заграждениях, обрежут провода к подрывным машинкам от минных фугасов. Затем примутся чистить траншеи от врага. Если удастся уничтожить гарнизоны дотов, то первую линию немецкой обороны можно захватить стремительным ударом пехоты, без участия артиллерии. Дальше — по обстоятельствам.

— Предлагаете наступать без артиллерийской подготовки? — удивился Беркалов.

— Почему бы и нет? А пушки пригодятся. Их следует перебросить на передний край противника сразу после того, как его захватят.

— Не удивляйтесь, Евгений Александрович, — усмехнулся Брусилов. — Валериан Витольдович хоть и врач по образованию, но много знает и мыслит как офицер генерального штаба. Он предложил ряд идей, как нам одолеть супостата. Мы их испытали и приняли на вооружение.

— Никогда бы не подумал! — покрутил головой Беркалов.

— Я тоже, — развел руками Брусилов. — Но Валериан Витольдович меня убедил. Что вы говорили о маскхалатах? — повернулся он ко мне.

Я рассказал.

— Господи, как просто! — воскликнул Брусилов. — Белой ткани у нас достаточно, нашить из них этих накидок можно за нескольких дней. И ведь никто не додумался! Благодарю, Валериан Витольдович!

— Рад стараться!

— Он и санитарную службу в дивизии блестяще организовал, — вставил своих пять копеек Беркалов. — Число умерших от ранений сократилось в разы. Легкие выздоравливают на месте и возвращаются в строй. Большинство из них — обстрелянные нижние чины и офицеры. Из-за этого я даже пополнения не просил. Считаю, надворный советник заслуживает награды.

— Не возражаю! — кивнул Брусилов.

— Если награждать, то не меня, а врачей медсанбата, — возразил я. — Трудятся, не жалея себя. У меня вот ордена есть, у них — совсем ничего.

— Давайте так! — предложил Брусилов. — В ходе наступления будет много раненых. Справитесь с лечением — награды воспоследуют. Обещаю.

Я поблагодарил. Хорошая новость, подчиненные обрадуются. Врачей на этой войне награждают редко. Вернуться домой с орденом — большое дело. Уважение окружающих обеспечено, да и карьере способствует.

— Тут еще… — Брусилов лезет в карман кителя и достает белый конверт. — Просили передать.

Он протягивает конверт мне. Беру. От конверта пахнет духами. Запах сильный, он заполняет пространство блиндажа. Беркалов, как жена Лота, превращается в соляной столп. Командующий фронтом носит амурные письма врачу?! Брусилов подмигивает — знает от кого. Хитер, Алексей Алексеевич! Интересно, сам вызвался отвезти или попросили?

— Спасибо, — торопливо сую конверт в карман. — Как ваша рана, Алексей Алексеевич? Не беспокоит?

— Слава богу! Все благодаря вам, Валериан Витольдович. Золотые у вас руки!

— Рад слышать. Если ко мне больше ничего, то с вашего позволения откланяюсь. Раненые ждут.

— Конечно! — кивает Брусилов. — Раненые прежде всего.

Глаза у него смеются. Торопливо одеваюсь и выскакиваю из блиндажа. К медсанбату иду быстро, с трудом сдерживаясь, чтоб не побежать. Для военного врача в чине подполковника не солидно. Могут не понять или, что хуже, испугаться. В расположении заскакиваю к себе в землянку и, не раздеваясь, вскрываю конверт…

«Дорогой Валериан!

Я в Минске. Приехала с санитарным поездом за очередной партией раненых. Встретилась с Брусиловым — он прибыл выказать свое почтение наследнице. В разговоре сказал, что отбывает на фронт. Я спросила: увидит ли тебя? Ответил, что непременно побывает в дивизии, где ты служишь. Я не утерпела и попросила передать тебе письмо. Не ругай меня. Алексей Алексеевич — военный человек, тайну хранить умеет. Я не сказала, о чем буду писать, но он, наверное, догадается. Пусть! Не хочу больше скрываться.

Я скучаю по тебе! В Москве держусь, но тут приехала в Минск… Даже попросила отвезти меня к дому, где ты лечил меня. В квартиру, правда, не заходила — там сейчас другие жильцы, сидела в автомобиле и вспоминала. Твое лицо, руки и губы… Они у тебя такие нежные. Даже всплакнула. Ты беспокойся, никто, кроме Лены, не видел. Она меня утешала.

Четвертый месяц пошел, как мы расстались. Если точно — 94 дня. Я их считаю. Никогда не думала, что буду этим заниматься. Мне так плохо без тебя! В своих письмах ты постоянно интересуешься моим здоровьем. С ним у меня все хорошо, а вот без тебя — мучение.

Почему тебя отправили на фронт? Ты об этом не пишешь. Я говорила с матерью, она сказала, что ты сам попросился. Дескать, пожелал лично воплотить в жизнь предложенную методу. Чувствую, что она чего-то не договаривает. Я знаю, что у вас был разговор после той статьи в „Московском листке“, мне о нем сообщили. После него начальника Главного санитарного управления отправили в отставку, а ты поехал на фронт. Догадываюсь, что ваш разговор выдался не простым. Чувствую, что мать к тебе не расположена. Но ты не обращай на это внимание. Если захочу, чтобы ты был мой, никто этому не помешает. Так и сказала маме.

Береги себя, любимый! Ты пишешь, что находишься вдали от передового края, и беспокоиться нет нужды. Но на этой проклятой войне врачи тоже гибнут. Не хочу, чтобы ты стал одним из них. Я этого не переживу.

Помнишь, я просила тебя не приезжать в Москву? Какая же я глупая! Конечно же, приезжай! Исхлопочи отпуск, мне сказали, что это возможно, и навести свою глупую девочку. Я буду ждать. Очень-очень.

Целую тебя крепко-крепко.

Твоя Ольга».

Я снял шинель, взял с полки несколько листков бумаги и достал из кармана самописку. Так здесь называют авторучку. Подарок Брусилова. Здесь пишут ручками со стальным пером, которое макают в чернильницу. Ужас! У моей самописки золотое перо, которое легко скользит по бумаге.

«Милая Оленька!

Алексей Алексеевич передал мне твое письмо. Я прочел его и решил немедленно ответить.

Со мной все хорошо. Я здоров, бодр, меня окружают милые и добрые люди. Нам удалось отладить систему лечения раненых, она работает хорошо. Безвозвратные потери дивизии заметно снизились. Доля возвращенных в строй раненых составила 50 процентов, и это те, кого мы поставили на ноги здесь в медсанбате. Еще часть непременно вылечат в тылу. Мы довольны.

Я тоже скучаю по тебе, но приехать в ближайшее время не смогу — отпуск не дадут. Почему, написать не могу, это тайна. Скоро узнаешь сама. Не грусти. Все разлуки рано или поздно заканчиваются. Не хочу загадывать, но, скорее всего, мне удастся испросить отпуск весной. Тогда и увидимся.

Целую.

Твой Валериан».

Я сложил листок, засунул его в конверт и заклеил его. Написал адрес и задумался. Почту везут на станцию вместе с ранеными. Их нет уже несколько дней — немцы затихарились и не стреляют. Письмо будет валяться у каптенармуса, ожидая оказии. Может, и неделя пройти, а Ольга переживает. Интересно, Брусилов уже уехал?

Я сунул письмо в карман, накинул шинель и вышел из землянки. Метель стихла, из-за облаков выглянуло солнце. В его лучах снег искрился и переливался. Шагая по тропинке между землянок, я вышел к дороге и посмотрел на запад. С лесистого холма, где располагался медсанбат, были хорошо видны блиндажи штаба дивизии. Из торчавших из сугробов труб струились к небу дымки. Я разглядел аэросани, Брусилов еще здесь. Вот и хорошо. Думаю, с моей стороны не будет большой наглостью попросить его отвезти письмо в Минск. Поезда в Москву ходят регулярно, и уже завтра Ольга получит мое послание.

Я зашагал к штабу. Под подошвами задорно скрипел снег. На середине пути я расслышал стрекотание мотора. Оно доносилось сверху. Задрав голову, я разглядел в небе черную стрекозу. Она кружилась над расположением штаба. Немцы разведчика выслали. Наверное, расслышали рев мотора аэросаней. Пусть летает! Много не разглядит.

Я прибавил шаг. До саней оставалось недалеко, когда с неба послышался свист. Я поднял голову. Черная капля, вырастая в размере, неслась к земле. Бомба! Вот идиот! Перекрытия блиндажа ей не пробить, там четыре наката. Или немецкий пилот решил повредить аэросани? Ну, ну…

Снежный куст вспух перед входом в блиндаж. По голове будто палкой ударили. Мир исчез…

* * *

Ольга выскочила из автомобиля и быстрым шагом направилась к крыльцу госпиталя. Ее ждали. Загряжский сбежал навстречу по ступенькам.

— Ваше императорское высочество!

— Без чинов, Филипп Константинович! — торопливо бросила Ольга. — Как он?

— Состояние тяжелое, но стабильное. Без сознания, но прогноз благоприятный, Николай Нилович ручается. Помещен в отдельную палату, возле него дежурит сиделка. Прикажете проводить?

— Чуть позже, — Ольга перевела дух. — Дайте придти в себя.

— Тогда прошу ко мне в кабинет.

Они вошли в здание госпиталя и по лестнице поднялись на второй этаж. В кабинете Загряжский помог ей снять шубку.

— Как это случилось? А то у меня только это, — она достала из сумочки и протянула начальнику госпиталя листок. — И никто ничего не может толком сказать. Я ночь ехала в поезде, на станции пересела в автомобиль…

Загряжский взял бланк телеграммы. На нем были две строчки. «Валериан Витольдович ранен. Находится в окружном госпитале Минска. Брусилов».

— Прошу! — Загряжский указал на кресло.

Ольга подумала и присела. Загряжский устроился напротив.

— Это случилось позавчера. Командующий фронтом прибыл в штаб дивизии, где служит Валериан Витольдович. Германцы это, видимо, заметили и выслали аэроплан. Тот сбросил бомбу. Валериан Витольдович в это время подходил к штабу, и оказался единственным пострадавшим. Осколок размером с ноготь мизинца угодил ему в лоб… Загряжский вздохнул. — Повезло, что генерал Брусилов прибыл на аэросанях. Раненого перевязали и на большой скорости доставили к станции. Оттуда, на личном поезде командующего — в Минск. Со станции Брусилов телеграфировал в госпиталь, и я нашел Бурденко. Хорошо, что Николай Нилович оказался в Минске. Он как раз собирался выехать на фронт. Поездку он отложил, и сделал операцию. Извлек осколок, закрыл рану твердой оболочкой мозга. Сказал, что жизни Валериана Витольдовича ничего не угрожает. Только… — Загряжский умолк.

— Говорите, Филипп Константинович! — потребовала Ольга.

— Мозг человека — штука таинственная, наукой мало изученная. Николай Нилович предупредил, что раненый, после того, как очнется, может многое забыть. Не узнавать окружающих, к примеру. Я обязан вас об этом предупредить. Кстати… — он достал из кармана конверт и протянул его Ольге. — Это нашли у Валериана Витольдовича. Адресовано графине Адлерберг. Насколько знаю, она ваша фрейлина.

— Это мне, — сказала Ольга. Он взяла конверт, вскрыла и быстро пробежала глазами письмо. Одинокая слезинка выкатилась из ее глаза. Ольга достала из рукава платья платочек и промокнула ее. Затем сложила письмо и сунула его в сумочку.

— Я хочу его видеть!

— Прошу! — вскочил Загряжский.

Коридором они прошли к нужной двери. Загряжский распахнул ее и отступил, пропуская Ольгу вперед. Она вошла. В просторной светлой палате стояла единственная кровать, на которой сейчас лежал человек с забинтованной головой. Рядом на стуле сидела сестра милосердия. Она спала, положив голову на сложенные на тумбочке руки.

— Мадмуазель Полякова, — прошептал тихо подошедший Загряжский. — Вторые сутки от Валериана Витольдовича не отходит. Предлагал сменить — отказывается. Вот и сморило.

— Помогите мне! — сказала Ольга.

Они вдвоем подняли Полякову на ноги. Та проснулась и недоуменно уставилась на визитеров.

— Вам следует отдохнуть, — сказала Ольга. — Не беспокойтесь о Валериане Витольдовиче. Я сменю вас. Уведите ее, Филипп Константинович!

Полякова попыталась возразить, но Загряжский взял ее за локоть и вывел из палаты. Ольга присела на теплое сиденье и посмотрела на человека на койке. Она боялась этой минуты. В санитарном поезде она насмотрелась на раненых. Знала, что те выглядят неприглядно. Заросшие, пахнущие кровью, а то — мочой и нечистотами. У непривычного человека их вид вызывает брезгливость, а то и отвращение. Выдержат ли ее чувства это испытание? Не переменится ли она к человеку, которого полюбила? Если это произойдет, она перестанет уважать себя.

Ничего не произошло. Это был ее Валериан. С замотанной белым бинтом головой, бледный, с заросшими редкой щетиной щеками, но такой же любимый и родной. И пахло от него лекарствами — и более ничем. Его беспомощность не отталкивала, наоборот, вызывала умиление и желание помочь.

Ольга вытерла повлажневшие глаза платочком и спрятала его в рукав платья. Затем протянула руку и погладила любимого по щеке. Отросшая щетина уколола ей ладонь. Но кожа под щетиной была теплой, живой.

Веки раненого дрогнули и поползли вверх. На Ольгу глянули изумрудно-зеленые глаза. От неожиданности она ойкнула.

— Где я?

Голос его был тих, но различим.

— В госпитале, — торопливо сказала Ольга.

— Хмеймим или Москва?

— Минск.

— Почему Минск? — удивленно сказал раненый. — Почему меня отвезли в Белоруссию? Аэропорт в Москве не принимал? Посадить борт можно было в Ростове. Там окружной госпиталь.

Валериан говорил непонятно, и Ольга не нашлась, что ответить.

— Дашу известили? — спросил он.

— Кто это? — поинтересовалась Ольга, ощутив укол ревности.

— Дочь.

— Чья?

— Моя.

— Сколько ей лет?

— Двадцать. Она учится в МГУ.

— Что такое МГУ?

— Московский государственный университет. Удивительно, что вы не знаете.

И вновь Ольга не нашлась что сказать. Валериан говорил странно. Какая дочь, да еще двадцати лет? Ему самому немногим больше. Видимо это и есть то, о чем предупреждал Загряжский. Ей следует быть осторожной в разговоре. Неловкое слово может навредить. Валериан тем временем обвел глазами палату и уставился на нее.

— Вы кто? Одеты странно.

— Обычное платье, — сказала Ольга. — Ты меня не узнаешь?

— Нет, — сказал он. — Никогда ранее не видел.

От обиды Ольга всхлипнула. Две слезинки выбежали из уголков ее глаз, и оставили влажные дорожки на щеках. Внезапно теплая ладонь легла ей на руку.

— Извините! Не хотел вас обидеть. Но я действительно вас не помню. Наверное, следствие ранения. Куда меня приложило?

— Осколок бомбы, сброшенной аэропланом, угодил тебе в голову.

— Бомбы? — удивился он. — Не мины? И какой аэроплан? Вы говорите о самолете? У ИГИЛ их нет. Разве что беспилотник. Но я его не видел и не слышал. Нас обстреляли из миномета.

— Не говори больше! — поспешила Ольга. — Тебе нужно поспать.

— Зачем?

— Чтобы набраться сил и вспомнить себя.

— И так помню, — сказал он. — Я военный врач, хирург, майор медицинской службы Российской армии. Меня зовут Игорь Олегович Иванов.

— Боже! — воскликнула Ольга и прижала ладони к губам…

Конец первой книги.

Примечания

1

Тысяча благодарностей! Пусть Аллах благословит вас. (арабский).

2

Спасибо. (арабский).

3

Пожалуйста. (арабский). Правильно: «аль-афу», но обычно произносят так.

4

Военная база России в Сирии.

5

Синтетический анальгетик, по воздействию близок к морфину.

6

Смотрю. (бел.)

7

Стонет. (бел.).

8

Плохо. (бел.).

9

Без сознания (бел.).

10

Спас. (бел.).

11

Не беспокоит. (бел.).

12

В Российской (и не только) императорской армии — младший офицер в роте, не имеющий определенной должности. Старший куда пошлют.

13

Город в Пруссии, близ которого в 1807 году состоялось кровопролитное сражение русской и французской армии.

14

Cura te ipsum —  «Исцели себя сам». Крылатое латинское выражение.

15

Абдоминальный — относящийся к животу. От латинского abdomen — живот.

16

Торакальный — относящий к грудной клетке.

17

Помощь (нем.).

18

Бутылка и мера объема. 1,23 литра.

19

Слова Александра Розенбаума.

20

Цитата из фильма «Место встречи изменить нельзя».

21

На самом деле — 7,65.

22

Общественный орган из офицеров, награжденных орденом Святого Георгия, который рассматривал представления и принимал решение, достоин ли кандидат такой награды. Самим орденом награждал император. Получить Святого Георгия было нелегко, его давали за отличие в бою, причем, несомненное и принесшее пользу. Случалось, что Дума «заворачивала» все представление скопом, если воинская часть, подавшая их, не показала себя в боях.

23

Орден Святого Владимира.

24

Цитата из фильма «На войне как на войне».

25

Все это было в реальной истории. Как было сказано: нацизм придумал не Гитлер.

26

Кто в этом сомневается, почитайте книги западных историков. Подчеркиваю, не российских.

27

Обращение к статскому советнику, чиновнику пятого класса. По рангу был выше полковника, но ниже генерала.

28

Три четверти орденов Святого Георгия в Российской империи выдавались за беспорочную службу. На таких знаках имелась цифра числа отслуженных лет. Например, 25 или 30.

29

Армеут (устар.) — армейский пехотинец.

30

Содержала полный список дворянских родов Российской империи.

31

В реальной истории чин коммерции советника такого права не давал. Но это АИ.

32

Стихи Льва Ошанина.

33

Автор слов Леонид Дербенев.

34

Юрьев — дореволюционное название Тарту в Эстонии.

35

Удивила, ошеломила. (уст.)

36

Еврейская социалистическая организация конца XIX, начала XX веков в Литве, Польше и России в реальной истории. Придерживалась левых взглядов. В АИ тоже существует.

37

Стихи Булата Окуджавы.

38

Орган управления еврейской общиной.

39

Один из лучших сортов кубинского рома.

40

Здесь генерал, явно, хватил. Мусульмане и иудеи не причащаются. Речь о христианах иных конфессий. В России того времени это протестанты и католики. Сейчас это кажется невероятным, но еще не так давно православному разрешалось исповедоваться и причащаться в католических храмах, если отсутствуют православные. И наоборот. РПЦ вела переговоры об объединении с Англиканской (протестантской!) церковью. Понятно, что в условиях войны барьеры между конфессиями стираются. Не до этого на линии фронта.

41

В начале XX века в Российской армии было именно так: начальник, а не командир дивизии.

42

Жена римского императора Клавдия. Прославилась своим распутным поведением.

43

Устаревшее название сифилиса.

44

Полковой священник в российской императорской армии приравнивался к капитану. Надворный советник по чину равен подполковнику.

45

Знак отличия для священников, приравнивался к награждению орденом Святого Георгия. Хотя собственно орденом священников тоже награждали, обычно за подвиг на поле боя. В Первую Мировую войну священники нередко поднимали солдат в атаку и вели их в бой с крестом в руках. Обычно такое случалось после гибели офицеров. В нашей истории к лету 1917 года 80 русских военных священников были убиты или умерли от ран и болезней, 101 — ранены, контужены или отравлены газами, 104 находились в плену. Боевые были батюшки!