Эстела Уэллдон – Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства (страница 9)

Однако многие не разделяют это желание/надежду/мечту. Они отдают свои тела в угоду быстрому удовлетворению сексуальных нужд в безудержной и бездумной манере, не уделяя внимания любовным аспектам. Несмотря на участие репродуктивных органов в этом процессе, первертный мужчина не может извлечь пользу из положительных психических символических репрезентаций своих репродуктивных органов. Это дополнительное измерение ему просто не доступно.

Для женщины дело обстоит иначе. Из самых глубин своей гендерной идентичности она знает, что у нее есть репродуктивный орган и в результате коитуса может случиться беременность, что радикально, хотя и временно, изменит ее тело, а также повлияет на всю ее жизнь. Эта глубинная перемена протекает по-разному на разных стадиях беременности. Как уже отмечали Бибринг и соавторы, «инородное тело» вызывает увеличение концентрации либидо на самой на себе и приводит к усилению нарциссизма в начале. Это проходит, когда появляются первые шевеления плода. В этот момент плод начинает восприниматься как отдельный объект внутри себя, и это осознание прерывает нарциссические переживания беременной женщины. Согласно Лестер и Нотман, «шевеление плода устанавливает первый контакт матери с младенцем и знаменует, таким образом, пробуждение материнской заботы у нее… и это побуждает вынашивать ребенка и заботиться о нем» (Lester & Notman 1986, р. 364). «Ребенок всегда будет частью нее, и в то же время ему придется оставаться объектом, который является частью внешнего мира и частью ее сексуального партнера» (Bibring et al. 1961, р. 16). Конечно же, эти идеи применимы в тех случаях, когда беременность рассматривается как фаза развития в процессе созревания и как важная ступень роста. Однако не следует забывать о патологических исходах, на которые указывает Д. Пайнз, особенно при первой беременности. В конечном итоге, изменения тела и психических репрезентаций себя, объекта и отношений неизбежно и навсегда меняют самовосприятие беременной женщины (Pines 1972; Пайнз 1997). «Став подростком, ты уже не можешь снова стать ребенком; достигнув менопаузы, ты уже не можешь родить ребенка, а став матерью, ты уже никогда не станешь отдельной единицей» (Bibring et al. 1961, р. 13).

Для женщин любовный акт имеет иное значение, чем для мужчин, поскольку они больше, чем мужчины, осознают, что для продолжения рода и для получения удовольствия используются одни и те же органы. Неописуемое великолепие, порождаемое красивым любовным актом между мужчиной и женщиной, может осознаваться женщиной даже как причиняющее боль. Некоторые женщины — не только мои пациентки — говорили мне об уверенности в том, что зачали во время самых блаженных моментов коитуса. Сроки беременности подтверждали правильность их неожиданного понимания, что взаимодействие тел и эмоций было настолько полным, что единственно правильным и естественным результатом могло быть рождение ребенка. Это настолько глубокое женское чутье, что даже бесплодные женщины рассказывали мне о своей убежденности в том, что, будь они способны зачать, они бы зачали в определенный момент, когда они находились в наивысшей точке переживания прекрасного сексуального слияния. Это и есть — или может быть — осознание женщинами своих тел и их психических репрезентаций.

Такое осознание укореняет их в принципе реальности на биологически-психологической основе больше, чем мужчин, которые в этом смысле больше склоняются к принципу удовольствия. Влечения женщин ориентированы на объект, поэтому некоторые женщины склонны к определенным первертным сценариям, которые чужды мужчинам. Есть женщины, которые беременеют, полагая, что это единственный способ обрести уверенность в отношениях с мужчиной, даже когда он не горит желанием оставаться в них. У других желание беременности происходит из жажды мести по отношению к мужчине, которого они стали ненавидеть из-за пережитого сильного унижения. Я вспоминаю одну мою бывшую пациентку, женщину в возрасте тридцати одного года, которая обратилась за профессиональной помощью в связи с сильнейшей депрессией, вызванной полной фригидностью и отвращением к сексу. Ее также мучили навязчивые и болезненные фантазии о смерти дочери в возрасте одного года. Эти симптомы появились после того, как она забеременела дочерью. Тремя годами ранее она влюбилась в умного и успешного мужчину и начала с ним отношения. Сначала он был очень добр к ней, но вскоре стал вести себя жестоко и избивать ее. Ей казалось, что она не может открыто себя защищать. Вместо этого перед коитусом она втайне разговаривала с собой, что приносило ей некоторое горькое утешение:

«Если бы я только смогла забеременеть от него, он бы понял, кто тут главный, и тогда он начал бы уважать меня, поскольку я ношу его ребенка. Я ненавижу его, но не хочу это показывать. Я хочу причинить ему очень сильную боль и знаю, что это самый лучший способ добиться своего, так как он уже не сможет избавиться от меня».

Эти навязчивые размышления сексуально возбуждали ее и давали возможность получить сильное эротическое удовольствие, а также временно облегчали тревоги, но как только коитус заканчивался, ее переполняло отвращение к себе. Здесь мы видим, как мстительная составляющая объединяется с навязчивым либидинальным повторяющимся действием, что включает в себя быстрое переключение с Эго-синтонного состояния на Эго-дистонное — главными показателями перверсии. Другими словами, действие, которое сначала переживалось как отвечающее требованиям Эго, становится неприемлемым после его завершения, что сопровождается угрызениями совести и виной. У женщин такие действия направляются непосредственно на себя, на объект и на отношения с ним. Возможно, в профессиональной литературе, также как и в головах этих женщин, существует путаница между женственностью, сексуальностью и материнством. Все они, конечно же, являются производными от фундаментальной психобиологической реальности женской природы.

«Большую роль играет не только анатомия, но и психическая репрезентация: понимание того, что такое мужчина или женщина — это опыт, накопленный в психической структуре, которая функционирует независимо. Можно предположить, что эта репрезентация во многом зависит от физиологии или, говоря диалектически, от психологических и социальных факторов. Такие категории Фрейда, как: кастрационный комплекс, женская кастрация, зависть к пенису, фаллическая стадия, неосознавание вагины, приравнивание клитора к пенису, рассмотрение его как мужского органа, ребенок как замена пенису, клиторальный оргазм по мужскому типу, активная мужская сексуальность, пассивная женская сексуальность — объединяют биологию с психологией, из чего и складывается понимание женской сексуальности. При этом культурно-социологические факторы отсутствуют или появляются в основном как второстепенные. Следовательно, такое объединение является механистическим, а не диалектическим» (Arnaiz, Puget & Siquier 1983, рр. 33-34).

Это утверждение выходит за рамки исключительно анатомии и содержит глубокий символизм. Авторы указывают, что «даже с появлением теорий М. Кляйн, поставивших под вопрос фаллоцентрические теории, женская психическая структура представлена диалектически как мать, которая прежде всего является грудью, а потому сконцентрирована вокруг воспитания и беременности. Таким образом, женщина рассматривается с экологической точки зрения как млекопитающее» (Ibid., р. 33-34).

Пациентка рассказала мне о ненависти к собственному телу: ей казалась отвратительной даже мысль о том, что ее муж прикасается к ней. Во время коитуса она позволяла ему лишь проникать в себя и тем и довольствовалась. Она никогда не испытывала удовольствия от предварительных ласк. Во время беременностей она была довольна своим телом и гордилась им. Казалось, что собственное тело не воспринималось ей как источник личного удовольствия, а было лишь «связующим звеном» для сексуальной разрядки мужчины или вынашивания детей.

Блейхмар указывает, как «кастрационный комплекс у девочки направляет и нормализует сексуальное желание, а не гендерную принадлежность, нагруженную социальными значениями и коннотациями. Другими словами, в основном он будет определять организацию женской сексуальности, а не женственность» (Bleichmar 1985, р. 27).

В то время как интеллектуальные достижения мужчин считаются естественным проявлением их гендерной принадлежности, женщины в сходной ситуации иногда оказываются в ситуации конфликта не только из-за успешной реализации своих интеллектуальных способностей (что часто считается прерогативой мира мужчин), но и из-за собственной женственности, которая нередко тесно связана с использованием тела. В этом случае умственные способности женщины и ее женственность подвергаются расщеплению. Это в особенности заметно у женщин, чьи матери не использовали свой интеллектуальный потенциал, в том числе под давлением социально-экономических обстоятельств, которое, однако, не коснулось их дочерей. Эти женщины боятся успеха, полагая, что не только мужчины, но и их внутренняя мать будет мстить им за их достижения. Это может привести к резкому ухудшению, возникающему вследствие недооценки умственных способностей и одновременному уравниванию переоцененного женского тела с женственностью. Некоторые занятые карьерой женщины, которые приходят на терапию, реализовали свой интеллектуальный потенциал и пожинали богатые плоды этого. Мужчины в подобных ситуациях легко хвастаются своими успехами, но этим женщинам трудно признать свои достижения, а если они и решались на это, то делали это со смущением и неверием. Казалось, они воспринимали это как явное неповиновение устоявшимся нормам. В профессиональной и социальной сферах, вопреки самим себе, они испытывают смешанные чувства, когда на них обращают внимание непривлекательные и неинтересные мужчины. С одной стороны, они чувствуют себя униженными и злятся, а с другой — в глубине души они ощущают уверенность, им льстит это нежеланное внимание. Такова горькая власть, которую женское тело и женственность получили как компенсацию недостатка власти, предоставляемой женским интеллектом.