Эстела Уэллдон – Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства (страница 6)

Поскольку мужчины считают перверсию способом справиться со страхом потери пениса, к женщинам понятие перверсии стало неприменимо. Следуя этой логике, если у женщин нет пениса, их эдипов комплекс и кастрационная тревога должны выражаться иначе. Поэтому распространенное мнение, что «у женщин не может быть сексуальных перверсий, так как у них нет пениса», редко подвергалось сомнению. Фрейд предположил, что маленькие девочки разрешают свой эдипов комплекс, представляя, что у них внутри есть дети от отца. Развивая его идеи, мы могли бы заявить, что «у женщин не может быть перверсий, так как у них могут быть дети».

Центром моего внимания при описании перверсии будет понимание первертного индивида. Мы рассмотрим основные этапы психологического развития, и я выскажу предположения, как они могут быть связаны с формой и содержанием первертных действий. В то же время мы должны помнить, что у обоих полов перверсия включает в себя сильное расщепление между генитальной сексуальностью, как жизненной или любовной силой, и тем, что лишь кажется относящимся к сексуальности, но по сути имеющим отношение к более примитивным стадиям, где все пронизано прегенитальностыо.

В случае мужских перверсий это глубокое расщепление проходит между тем, что индивид ощущает как свою физиологическую зрелость, и психическим представлением о собственном теле, в котором он видит себя разъяренным и отчаявшимся ребенком. По этой причине, хоть он и реагирует на физическом уровне генитальным оргазмом, фантазии его остаются на доэдиповых стадиях.

Позже, когда он становится совсем взрослым, он готов к осуществлению мести. Он не осознает своей ненависти. Обычно он действительно не понимает, «что на него нашло» или почему он делает «эти вещи», которые не приносят ему никакого удовольствия помимо кратковременных периодов относительного спокойствия, но длящиеся достаточно долго, чтобы почувствовать освобождение от нарастающей тревоги. Он не знает, почему определенные, порой причудливые действия, которые, как он знает, являются чем-то неправильным, приносят ему облегчение. Это тем более странно для него самого, так как он знает, что есть множество альтернатив, очевидно приносящих больше удовлетворения и являющихся социально приемлемыми. Он может только болезненно осознавать навязчивое побуждение повторять определенное действие, совершенно не замечая стоящей за этим враждебности. Более того, знание о том, кого он ненавидит и кому хочет отомстить, остается глубоко бессознательным.

До сих пор все сказанное относилось к обоим полам, однако теперь я должна ввести некоторые различия, чтобы показать, что происходит с женщинами. До сих пор никто не ставил точный диагноз при подобных нарушениях у женщин, как будто из опасения достичь более глубокого понимания, возможно потому, что, как я предполагаю, было принято считать, что женщины неспособны совершать первертные действия.

Как клинический специалист я заметила, что основное различие между первертными действиями у мужчин и у женщин касается цели этих действий. В то время как у мужчин действие направлено на внешний частичный объект, у женщин оно направлено обычно на себя: либо на своё тело, либо на объекты, которые воспринимаются как собственное творение — на своих детей. В обоих случаях и тело, и дети используются как частичные объекты.

В целях корректности и для привлечения внимания я буду использовать «непривычное» местоимение «она», когда речь будет идти о чувствах или поведении, которые могут относиться к обоим полам.

Первертная женщина не думает, что ей можно получать удовольствие, чувствуя себя отдельным человеком с собственной идентичностью. Другими словами, она не испытала свободы быть самой собой. В результате у нее появляется глубокое убеждение, что она является не полноценным существом, а лишь частичным объектом своей матери, каким она себя и чувствовала рядом с матерью в раннем детстве. Очень рано она почувствовала себя ненужной, нежеланной, пренебрегаемой или, наоборот, очень важной, но практически нераздельной частью жизни своих родителей (обычно матери). В последнем случае она будет чувствовать себя парализованной от «чрезмерной опеки» (что, по сути, означает полное отсутствие опеки). И то и другое порождает сильное чувство небезопасности и уязвимости, а также вызывает сильную ненависть к тому, кто явился их причиной и был для нее самым важным человеком в детстве — к своей матери.

Такие люди меняют роль жертвы на роль гонителя. В своих поступках они становятся преследователями, которые издевались и унижали их ранее. Они обращаются со своими жертвами так, как им казалось обращались с ними: как с частичными объектами, которые должны удовлетворять их прихоти и причудливые ожидания. Такое очевидное сексуальное отыгрывание является маниакальной защитой от жуткого страха, связанного с угрозой потери матери и собственной идентичности.

Главной особенностью перверсии является то, что на символическом уровне женщина при помощи первертных действий пытается побороть громадный страх потери матери. Будучи ребенком, она не чувствовала себя в безопасности со своей матерью, напротив, будучи беззащитной, она воспринимала мать как очень опасную. Следовательно, глубинная мотивация перверсии является враждебной и садистической. Этот бессознательный механизм характеризует первертную психику.

Мои выводы целиком базируются на моем собственном клиническом опыте. Но теперь, когда я достигла некоторого понимания женских перверсий и причин их возникновения — не в последнюю очередь неадекватного материнства, мне стало очевидно, что некоторые трудности в принятия этого положения проистекают из особенностей социальной среды. Я не собираюсь писать о социальной истории, но трудно проигнорировать тот факт, что в настоящее время мы сталкиваемся с серьезными противоречиями во взглядах на женщину, на ее эмоциональные нужды и биолого-репродуктивные функции.

Например, я хорошо помню, как в шестидесятые годы теория Лэйнга о «шизофреногенной» матери (Laing 1961; Лэйнг 2002) была неправильно интерпретирована и использована как профессионалами, так и непрофессионалами для обвинения таких женщин. Согласно этой теории такие матери посылали противоречивые послания своим детям, которые Бейтсон ранее назвал «двойными посланиями» (Bateson 1956; Бейтсон 1993). В результате в головах детей возникала путаница, им казалось, что их матери не позволяли им узнать, что правда, а что нет. Так закладывались основы психотической организации их психики. В то время и профессионалы, и обыватели считали, что «понимание» шизофренических пациентов стало доступным до такой степени, что они стали считать себя «пророками нового мира». А что же матери? Они стали автоматически считаться виновными в нарушениях своих детей. Им не досталось ни настоящего сочувствия, ни понимания: их следовало «осуждать» за «плохое» поведение. И лишь немногие люди из неклинической сферы понимали, что у этих матерей в свое время был не менее травмирующий опыт, который отчасти и привел к такому «двойному» отношению к собственным детям. Они сами были жертвами и, в свою очередь, сделали жертвами других.

И, опять же, в шестидесятых мы не хотели признавать, что же в действительности происходило с «детьми, подвергшимися жестокому обращению». Никто, даже опытные врачи, не могли поверить в то, что повреждения этим детям наносили их собственные матери. Никто не мог понять, что эти женщины были матерями: «женщины» казались способными совершить подобные действия, но не «матери». Конечно же, прежде всего они были дочерями и женщинами, из которых некоторые по чистой случайности стали матерями. Невозможность точно диагностировать таких женщин, я полагаю, отчасти проистекала из общественной тенденции возвеличивать материнство и нежелании признавать, что у материнства могут быть и негативные аспекты.

Спустя два десятилетия мы сходным образом не можем принять возможность существования материнского инцеста. Все с готовностью признают инцест со стороны отца, который, насколько нам известно, больше распространен, но не со стороны матери. Никто не верит, что такое бывает, — иногда даже к досаде самих матерей.

Чтобы понять проблемы перверсии и материнства, которые являются центральной темой этой книги, мы должны освободиться от некоторых убеждений — профессиональных и социально обусловленных, о которых я уже упомянула, и вернуться к истокам. Мы должны начать с женского тела и присущих ему качеств. И тогда окажется совсем неудивительным то, что женская психопатология совершенно непохожа на мужскую.

Фокусом моих исследований женской психопатологии будет этот более примитивный уровень либидинального развития. Первертный человек был с самых ранних лет лишен возможности достичь сексуальной эмоциональной зрелости (т. е. генитальной сексуальности) и, следовательно, сталкивается с трудностями при построении удовлетворительных гетеросексуальных отношений. Этот факт является решающим в понимании перверсий. Я наблюдала в ходе терапии, а также в переносе, который возникает у этой группы пациентов, какое важное для них значение имеют очень ранние отношения с матерью. На этой стадии отец играет второстепенную роль. Как я покажу далее, такое положение дел меняется в дальнейшем, особенно в юности.