Эрнст Теодор – Эликсиры дьявола (страница 62)

— Ах, преподобный отец, — воскликнул я, сокрушенный душевным страданием, — ведь этот именно замок и был ареной ужаснейших моих преступлений. Жесточайшая кара, наложенная на меня неисповедимой волей Всесильного, заключается именно в невозможности очиститься здесь, на земле, от грехов, которые я совершил в безумном ослеплении! О, неужели и вы, преподобный отец, считаете меня греховным лицемером?

— В сущности теперь, повидавшись и поговорив с тобой, — продолжал настоятель, — я почти уверен, что ты после своего покаяния неспособен лгать. Признаюсь, однако, что в таком случае здесь скрывается еще до сих пор необъяснимая для меня тайна. Видишь ли, вскоре после твоего бегства из резиденции (небо не допустило тебя до преступления, которое ты намеревался совершить, и спасло благочестивую Аврелию), вскоре после твоего бегства, говорю я, и после того, как приговоренный к смертной казни монах, которого даже Кирилл принял за тебя, спасся как бы чудом и пропал без вести, обнаружилось, что в замке барона был не ты, а переодетый капуцином граф Викторин. По правде сказать, это было уже пораньше известно из писем, оставшихся после Евфимии, но все считали, что сама Евфимия была обманута необыкновенным вашим сходством, так как узнавший тебя Рейнгольд категорически отрицал возможность какой-либо ошибки с его стороны. Ослепление Евфимии казалось во всяком случае непонятным. Показание внезапно появившегося егеря графа Викторина пролило как будто новый свет на дело. По рассказам этого егеря, граф жил в продолжение нескольких месяцев в горах, чтобы отрастить себе бороду. Однажды близ Чертовой пропасти егерь встретил неожиданно своего господина в рясе капуцинского монаха. Хотя он и не знал, откуда граф достал себе рясу, но его совсем не поразило это переодевание: егерю давно уже было известно о намерении Викторина проникнуть в замок барона в монашеской одежде и носить ее целый год, чтобы под ее покровом осуществить свои преступные замыслы. Егерь догадывался, каким образом граф раздобыл себе капуцинскую рясу. Еще накануне Викторин говорил своему слуге, что видел в селе капуцина и надеется получить тем или иным путем рясу, когда этот монах будет проходить через лес. Самого монаха егерь не видел — однако слышал его крик!.. Скоро после этого распространился в селе слух, будто в лесу убит какой-то капуцин. Егерь слишком хорошо знал своего господина и говорил с ним во время бегства из замка, так что в данном случае нельзя было допустить какой-либо ошибки. Показание егеря заставило даже Рейнгольда изменить свое мнение. Непонятным оставалось лишь внезапное исчезновение Викторина с лица земли. Герцогиня высказала, впрочем, предположение, что граф Викторин скрывается под именем господина Кржчинского из Квичичева. Она ссылалась на его замечательное сходство с Франческо, в виновности которого давно уже не сомневались, а также на волнение, которое охватывало ее при каждой с ним встрече. Многие присоединились к мнению герцогини и уверяли, что, в сущности, находили черты графского достоинства в этом проходимце, которого смешно было принимать за переодетого монаха. Таким образом установилась связь между преступлением Викторина и рассказом лесника о скитавшемся в лесу умалишенном монахе, которого он потом приютил у себя. Приходилось только без строгой поверки принять некоторые факты за истину. Иеромонах того самого капупинского монастыря, из которого бежал Медард, категорически признал в сумасшедшем монахе Медарда — следовательно, на этом и надлежало остановиться. Викторин сбросил монаха в пропасть. По счастливой случайности, возможности которой нельзя отрицать, тот спасся от гибели. Медарду, хотя и раненому в голову, удалось, очнувшись от ошеломления, выкарабкаться из пропасти. Боль от раны, голод и жажда довели несчастного до буйного помешательства. В таком состоянии бедняга, одетый в лохмотья, бродил в горах, где сострадательные крестьяне, быть может, кормили его иногда, пока он наконец не нашел себе приюта в доме лесничего. При этом остаются не разъясненными только два обстоятельства, а именно: каким образом Медард мог убежать так далеко и отчего в свои светлые минуты он сознавался в преступлениях, которых никогда не совершал. Те, которые защищали правдоподобность этой комбинации, указывали на отсутствие достоверных сведений о судьбе спасшегося из Чертовой пропасти Медарда. Позволительно допустить, что сумасшествие у него обнаружилось впервые, когда он, направляясь к цели своего паломничества, дошел до герцогского заповедного леса. Что касается собственного сознания Медарда в преступлениях, в которых его обвиняли, то из этого явствует, что он, хотя и казался иногда в здравом уме, но оставался на самом деле все-таки сумасшедшим. Мысль, что он действительно совершил убийства, в которых его обвиняли, стала у него навязчивой идеей. Судебный следователь, известный своей проницательностью, сказал, когда спросили его мнение: «Господин псевдо-Кржчинский никогда не был ни поляком, ни графом. Можно чем угодно поручиться, что он не граф Викторин, но во всяком случае рискованно считать его невиновным». Монах пребывал в состоянии умопомешательства и невменяемости, вследствие чего уголовный суд мог приговорить его единственно лишь к заключению в больницу. Герцог не хотел ни за что утвердить этот приговор, так как был глубоко потрясен совершенным в замке барона преступлением, и собственноручно заменил предложенную уголовным судом меру предосторожности смертною казнью. В ничтожной преходящей земной жизни самая ужасающая случайность или наиболее тяжкое преступление поражает нас в первое мгновенье, а затем очень скоро теряет блеск и краски. Та же участь постигла и события в замке барона Ф. Они сначала вызвали в резиденции и особенно при дворе ужас, а потом послужили материалом для докучливых сплетен. Предположение, что бежавший жених Аврелии — граф Викторин, освежило в памяти историю итальянской принцессы. Даже не знавшие этой истории услышали всю подноготную от людей, которые не считали себя теперь обязанными молчать. Каждый, кто видел Медарда, находил вполне естественным, что он походил на графа Викторина, так как они оба были сыновьями одного отца. Лейб-медик был вполне уверен в этом и сказал герцогу: «Мы должны радоваться, государь, что беспокойная парочка исчезла с нашего горизонта». В глубине души герцог присоединился к этому мнению: он чувствовал, что этот таинственный двойной Медард толкал его самого от одной ошибки к другой. «Дело останется неразгаданным, — сказал герцог, — не к чему больше сдергивать покров, который милосердно набросила на него судьба. Только Аврелия…»

— Аврелия? — прервал я с жаром настоятеля. — Ради бога, преподобный отец, скажите, что случилось с Аврелией?

— Вижу, брат Медард, — сказал, ласково улыбаясь, игумен, — что в твоей душе не потухло еще опасное пламя!.. При малейшем прикосновении к пеплу вспыхивает опять огонь. Итак, ты еще не свободен от греховных соблазнов! Могу ли верить в искренность твоего покаяния, могу ли быть вполне убежден, что тебя совершенно оставил дух лжи? Знай, Медард, что я признаю искренность твоего раскаяния лишь в том случае, если ты действительно совершил ужасные преступления, в которых себя обвиняешь. Тогда только я поверю, что они, сокрушив твою душу, заставили тебя позабыть мои наставления, — все, сказанное тебе мною о внешнем и внутреннем покаянии. Тогда я пойму, каким образом ты, чтобы примириться со своей совестью, хватался, как утопающий, за ненадежную доску и прибегал к обманчивым средствам внешней епитимии, которые выставляли тебя тщеславным фигляром не только перед нынешним безнравственным папой, но и перед каждым истинно благочестивым человеком. Скажи, Медард, было ли твое молитвенное созерцание, твое вознесение ко Всемогущему совершенно безупречно, когда тебе случалось думать об Аврелии?

Я опустил глаза и потупился, чувствуя себя уничтоженным.

— Ты откровенен, Медард, — продолжал игумен, — твое молчание говорит красноречивее слов! Я достоверно знаю, что ты разыгрывал в резиденции роль польского дворянина. Я очень тщательно следил за тобою по дороге, которую ты избрал. Оригинал, называвший себя парикмахером-художником Белькампо, которого ты впоследствии видел в Риме, доставлял мне сведения о тебе. Я был убежден, что ты нечестивым образом убил Гермогена и Евфимию, и тем ужаснее казалось мне твое намерение запутать Аврелию в дьявольские твои сети. Я мог бы тебя погубить. Но, не считая себя призванным разыгрывать роль мстителя, я предоставил тебя и твою судьбу Предвечному Промыслу. Ты уцелел чудесным образом, и уже это одно убеждает меня, что твоя земная гибель еще не решена. Выслушай теперь благодаря какому странному обстоятельству я должен был одно время предположить, что в замок барона фон Ф. явился действительно граф Викторин, переодетый монахом-капуцином. Сравнительно недавно брат Севастьян, наш привратник, был разбужен вздохами и стонами, похожими на прерывающееся дыхание умирающего. Уже рассвело. Он встал, отворил монастырские ворота и увидел у самого порога человека, почти закоченевшего от холода. Человек этот с трудом объяснил что он — Медард, беглый монах нашего монастыря. Севастьян, страшно испуганный, поспешил доложить мне обо всем.