Эрнст Питаваль – В борьбе за трон (страница 80)

Ее рукой! Как будто она могла отдать свою руку без сердца, а ее сердце могло когда-нибудь позабыть, что единственный любимый ею человек покоится в земле Франции! Марии казалось почти насмешкой, что люди надеялись на ее любовь там, откуда исходили все оскорбления, испытанные ею. Однако час назад духовник серьезно увещевал ее и говорил, что Небо требует от нее жертвы, что Господь, даровавший ей королевский венец, налагает на нее долг послужить вечной вере посредством власти этого венца. Мало того, он говорил, что Провидение отняло у нее супруга, может быть, именно ради того, чтобы она вернулась обратно в Шотландию и снова ввела в своем государстве католичество и судила еретиков.

Королева Англии также прислала Марии письмо. Политика Елизаветы напоминала приемы льстивой кошки; она метила на то, чтобы отвлечь Марию Стюарт от Франции. Граф Бедфорд прибыл в Париж под предлогом изъявить юной вдове соболезнование Елизаветы и посоветовать ей заключить мир с мятежниками. В разговоре с ним Мария заявила, что на самом деле никогда не думала оспаривать у Елизаветы ее трон, и выразила желание жить с Елизаветой в наилучших соседских и родственных отношениях.

– Мы живем обе на одном и том же острове, – сказала она Бедфорду, – говорим на одинаковом языке; мы – самые близкие родственницы, мы обе – королевы; зачем быть нам врагами?

Мария попросила себе портрет Елизаветы, но остереглась последовать ее совету и признать новый парламент. Она оказалась бы отступницей от своей веры, если бы подписала соглашение, обрекавшее католическую религию на изгнание.

Тогда Бедфорд сообщил королеве, что Елизавета не выдаст ей охранной грамоты для свободного пропуска через свои владения, пока она не подпишет эдинбургского договора, составленного мятежными лэрдами.

Мария покраснела и, глубоко оскорбленная, воскликнула с королевской гордостью:

– Ни о чем не сожалею я так глубоко, как о том, что унизила себя просьбой о милости перед Елизаветой. Я не хотела вносить беспокойство в ее государство, я искала только ее дружбы. Она же сначала возбудила против меня моих подданных, а теперь, когда я сделалась вдовой, ваша королева полагает, что может угрожать мне! Я уеду отсюда, хотя мне было бы приятнее покоиться в земле Франции, чем воевать в той дикой стране с ярыми бунтовщиками. Я примусь за исполнение своего долга и с этих пор стану жить только для него. Если буря выбросит меня на английский берег, я попаду во власть Елизаветы; пусть она убьет меня тогда. Может быть, такое счастье больше улыбается мне, чем жизнь. Да будет воля Божья!

Глубоко растроганный, смотрел Мортон на прекрасную, удрученную горем женщину; он невольно положил руку на меч и воскликнул с одушевлением:

– Есть еще мужчины, которые сумеют заслужить ваше уважение и отдадут последнюю каплю крови за свою королеву.

Тут к ним подошел Кастеляр. Мария вздрогнула; сходство Боскозеля с ее покойным мужем было так велико, что ей показалось, будто она видит Франциска.

– Я еду, – шепнула она в ответ на его вопросительный взгляд, – это решено.

Было ли то прощаньем или же ее сердце давало ему понять, что он может следовать за нею? Кастеляр знал, что не только Филипп Испанский просил ее руки для своего сына, но что все шотландские дворяне прочили молодую королеву в жены кому-нибудь из их семьи. Могла ли слабая женщина управлять скипетром в стране, где граф Арран потерпел неудачу? Если же Мария Стюарт покидала Францию с намерением принести в жертву и самое себя, то зачем отправляться ему в Шотландию? Неужели с сердцем, обливающимся кровью, он должен увидеть, как другой завладеет ею и осквернит эти уста, украсит это дивное чело нежеланной миртой, как голову жертвенного агнца?

– Вы молчите? – прошептала опять Мария. – О, Боже мой, если я нуждалась когда-нибудь в совете моих друзей, то именно теперь… Говорите же, Боскозель! Вы плакали со мною у гроба моего мужа, я хочу слышать ваш голос.

Граф Мортон удалился, пожимая плечами; никто не был ему так ненавистен, как французские кавалеры. Франция была виновницей волнений в Шотландии; это она раздула междоусобие, а теперь отказывала в помощи против Англии.

– Только бы мне залучить тебя в Шотландию! – проворчал он, покидая дворцовый парк. – Тогда эти французские дураки будут заколоты шотландской шпагой, а ты узнаешь, что наши дворяне если и не так изящны, как эти ветрогоны, то достаточно благородны, чтобы заменить целую дюжину подобных господ.

– Вы хотите услышать мой голос? – прошептал Кастеляр, пожирая Марию пламенными взорами, и жар долго сдерживаемой страсти вспыхнул в нем с новой силой. – Должен ли я говорить как друг или как поклонник, как француз или как слуга, посвятивший вам свою жизнь? Королева, мое сердце переполнилось! Все, что чувствует отец при виде своего ребенка в руках разбойника, что чувствует влюбленный, видя свою невесту во власти грубых сыщиков, что чувствует брат, беспомощно следя за гибелью сестры, – все это, и еще несравненно более того, испытываю я, потому что в вас для меня заключается все, что дорого и ценно моему сердцу. Я должен подать вам совет? Хорошо! Спросите же, приятно ли терзать себе сердце, терзать самого себя? Вы хотите ехать – нет, вы не хотите, но вас принуждают, действуя на ваши благородные чувства, распроститься с личным счастьем, порвать все узы, которыми вы дорожили. Вы – священный жертвенный агнец. Тело увлекут прочь, но ваше сердце останется здесь, ваша душа никогда не покинет Франции. О, – с горькой улыбкой продолжал он при виде того, как Мария залилась слезами, – сегодня говорят, что долг призывает вас в Шотландию, что Небо повелевает вам взять в руки скипетр, а завтра потребуют от вас, чтобы вы избрали себе в супруги одного из шотландских неотесанных, грубых лэрдов, станут доказывать, что необходимо продать вашу руку, и вы терпеливо подчинитесь.

– Никогда не бывать этому! – воскликнула Мария и положила руку на плечо Боскозеля, тогда как ее глаза смотрели на него почти с мольбою. – Лучше умереть! Вы будете служить мне защитником. Ваш вид придаст мне мужество сопротивляться, потому что он напоминает мне дорогого усопшего, а ваш меч скорее пронзит мне сердце, чем допустит, чтобы я продала его.

Кастеляр бросился на колени и обвил руками одежду королевы.

– Поклянитесь мне в том, Мария! – воскликнул он, пылая воодушевлением и любовью. – Поклянитесь мне, что политика никогда не будет распоряжаться вашим сердцем и рукою! Тогда я перестану бояться, потому что в таком случае вы отдадите Шотландии лишь то, чего не хочет Франция; тогда хотя вы и будете королевой тех суровых воинов, но для меня останетесь Марией Стюарт, единственной, недосягаемой, вечно любимой…

Он запнулся, испугавшись слов, невольно вылившихся у него из сердца. Мария отшатнулась. Однако не гнев, а лишь кроткий, мягкий упрек читался в ее глазах.

– Зачем огорчаете вы меня? – тихонько промолвила она. – Ведь вам известно, что мое сердце принадлежит моему покойному мужу, и здесь, – приложив руку к сердцу, добавила она, – он никогда не умрет!

– Нет, умрет, потому что жизнь не может приковать себя к смерти; она рвется на свободу, и новая весна зарождается там, где под зимними снегами окоченело все живое. Простите меня!.. Ведь я ничего не требую, я даже не осмеливаюсь умолять… Не гневайтесь на бедного мечтателя, у которого нет ничего, кроме его сладостной надежды. Поклянитесь в том, что мне не придется дожить до того дня, когда ваша рука будет отдана кому-нибудь помимо вашего сердца. Тогда я буду счастлив, тогда я буду надеяться и мечтать, тогда вы останетесь моею, где бы вы ни находились и какая бы корона ни угнетала вашего чела!

– Да, она гнетет меня, и я изнемогу под ее бременем. Но я охотно даю вам клятву в том, что этим диким мятежникам никогда не завладеть моим сердцем. После тягости дня, после исполнения моих трудных обязанностей мы станем беседовать по вечерам о нашей прекрасной Франции; Мария Флеминг споет нам что-нибудь, вы сыграете на лютне, а Мария Сейтон нарядит меня, как бывало для пышных празднеств в Версале. Мы перенесемся мечтою обратно, в милое отечество моей души, и позабудем на несколько счастливых часов, что злая судьба удалила нас отсюда.

Слезы заглушили голос красавицы. Боскозель также дрожал от волнения, когда подавал ей руку, чтобы отвести ее в Сен-Жерменское аббатство.

На другой день Мария Стюарт покинула Сен-Жермен. Герцог Гиз и много придворных сановников провожали ее до Кале, где отъезжавшую ожидала галера де Мовильона. Однако ей пришлось прождать шесть дней, прежде чем ветер позволил судну выйти из гавани.

День отплытия был пасмурен, как перспектива будущности Марии Стюарт. Королева стояла на палубе позади своих приятельниц, которые разделяли с ней заточение в Инч-Магоме, радовались с нею, когда она после ночной скачки увидала море, а потом сопровождали ее во Францию. Устремив полные слез глаза на исчезающий берег, Мария Стюарт, махая платком, посылала последний прощальный привет родным и знакомым. Она отказалась сойти в каюту и опустилась на ковер, разостланный для нее.

– Прощай, Франция! – твердила юная королева среди рыданий. – Прощай, моя возлюбленная Франция, ты навсегда потеряна для меня!