Эрнст Питаваль – В борьбе за трон (страница 77)

– Возьмите мою жизнь, но спасите ребенка! – воскликнул Уолтер.

Но все его мольбы и угрозы не помогли; герцог объяснил, что ничего не может сделать, что он предал Филли королеве Екатерине.

Оба англичанина бросились к Марии Стюарт, чтобы у ног ее молить о помощи для спасения Филли. Они встретили у королевы Дадли, который молил о спасении Фаншон.

С ужасом услышала Мария, как Екатерина хотела умертвить Фаншон, узнала, какие ужасы творятся в подземельях Лувра, и видела, как ее друзья дрожали за судьбу своего пажа. Не медля ни минуты, она побежала к королю и со слезами на глазах стала молить его о королевском приказании вырвать несчастную жертву из рук убийцы.

Франциск, покачав головой, сказал:

– Это моя мать! Я не могу употребить против нее насилие.

– Она – враг твоей короны. Покажи свою власть, дорогой Франциск!.. Я возненавижу тебя, если ты попустишь такое позорное деяние. Я не требую, чтобы ты заковал в цепи ту женщину, которая руководила заговором против тебя и посягала на твою корону, но я прошу тебя только воспрепятствовать ей в преследовании верных тебе и мне людей.

– Мария, она отомстит тебе и мне за то, что мы лишили ее жертвы, которую даже сам Гиз не решался отнять у нее. Что нам прока в жизни пажа или легкомысленной женщины, которые к тому же обвиняются, как я слышал, в ереси?

– В таком случае пусть верховный суд произнесет приговор над ними, но не допускай тайного убийства. Я не могу вынести это. Заклинаю тебя моей любовью, не позволяй творить такие ужасы, иначе я никогда больше уже не буду весела вблизи тебя!

Франциск подошел к своему письменному столу, написал несколько строк, затем позвонил и передал письмо слуге.

– Герцогу Гизу, немедленно! – сказал он.

Мария Стюарт обняла мужа и стала целовать его глаза и уста, но он был мрачен и задумчив.

– Чаша переполнилась, – прошептал он про себя, – теперь мать вонзит кинжал мне в сердце, тот самый кинжал, который был направлен против моей короны!

Мария Стюарт не слыхала его слов; она была счастлива, что его любовью добилась жертвы, нелегкой для него. Но, когда прошло два часа, а ей все еще не доложили об освобождении арестованных, она стала беспокоиться. Она приказала проводить Филли и Фаншон в ее комнаты и радовалась возможности возвратить спасенных своим английским друзьям, как вдруг вместо известия об исполнении приказа короля Мария Сейтон доложила, что явилась королева Екатерина.

Франциск побледнел.

– Будь тверд! – прошептала Мария. – Она может только просить, если же она станет противиться, надеюсь, ты покажешь ей, что ты – король, она же – убийца и мятежница.

Она не успела договорить эти слова, как вошла Екатерина. Глаза итальянки горели мрачным, зловещим огнем.

– Я пришла, – гордо сказала она, – чтобы пожаловаться на герцога Гиза. Он требует от меня выдачи двух моих служанок, провинившихся предо мною, хотя ему следовало бы знать, что мне принадлежит судебная власть над лицами моего домашнего штата.

– Это я приказал, матушка! – произнес Франциск.

– Тогда я сожалею, что не могу исполнить приказание. Я стану защищать свои права, и мне интересно посмотреть, как далеко зайдет сын, решившийся употребить силу против своей матери! – воскликнула Екатерина.

– Настолько далеко, ваше величество, насколько повелевает мне долг государя. Вас обвиняют в покушении на убийство Фаншон Сент-Анжели, а паж англичан – не ваш слуга.

– Вы плохо осведомлены, ваше величество, – насмешливо ответила Екатерина. – Этот паж был уступлен мне герцогом Гизом, на службе которого он состоял в последнее время, и, следовательно, поступил ко мне на службу. Он один осмелился на то обвинение, но, конечно, откажется от него на пытке. Вдобавок вас, ваше величество, обманули и насчет личности так называемого пажа; он – переодетая девушка, негодяйка, последовавшая за молодыми людьми из Англии, и, без сомнения, она не заслуживает того, чтобы ею так живо интересовались короли и герцоги.

– Девушка? – воскликнул пораженный Франциск. – Не может быть!

– Не верь ей! – предостерегла его шепотом Мария Стюарт. – Вникни в дело сам и выслушай, что скажут тебе о том англичане.

– Матушка, – продолжал король, в которого эти слова вдохнули новое мужество, – данный мною приказ должен быть исполнен; под страхом королевского гнева я прошу вас о повиновении.

– Я готова подвергнуться королевскому гневу! – с презрительной насмешкой подхватила Екатерина. – Я уступлю только силе!

– Тогда мы употребим силу! – воскликнула Мария Стюарт, пылая гневом, потому что ее возмущало такое издевательство над ее слабохарактерным супругом, который по малодушию соблюдал деликатность с этой женщиной; и, решившись принудить его к твердости, она дернула звонок.

– Что ты затеваешь? – шепнул ей Франциск, трепеща под ледяным взором Екатерины.

– Разве ты не прикажешь караулу стать под ружье и не пошлешь капитана гвардейцев за арестованными?

– Мне не остается ничего иного! – запинаясь, произнес король, посматривая на мать, как бы в надежде, что она уступит.

Екатерина дрожала от гнева, но вместе с тем чувствовала, что потеряет последнее влияние, если Франциск прибегнет к силе. Все до сих пор боялись ее, так как было известно, что король до сих пор не осмеливался оказывать ей серьезное сопротивление, и она была достаточно умна, чтобы понимать, что, когда дело дойдет до насилия, это будет лишь первым шагом.

– Я вижу, – воскликнула Екатерина, кидая на Марию Стюарт уничтожающий взор, – что с моей стороны будет лучше уступить; я делаю это, не желая подавать двору повод злорадствовать при виде распрей в королевской семье. Я согласна скорее допустить, чтобы меня тиранили, чем дать пищу насмешкам над матерью короля из-за того, что сын отказывает ей в повиновении. Я отпущу на свободу заключенных, но с этого часа буду уже считать порванными узы родства и велю моим слугам избавить меня от королевских почестей, которые оказывают мне только на смех!

– Матушка! – воскликнул Франциск, бледнея, но Мария Стюарт не дала ему снова испортить все неуместным малодушием.

– Она не сделает этого, – шепнула она, – будь стойким, Франциск! Взгляни только на ее злобные глаза; она замышляет мщение, но не думает подчиняться. Вспомни Амбуаз!

– Ты права, – вполголоса пробормотал он, не осмеливаясь, однако, поднять взор. – Мушкетерам пришлось охранять меня от друзей моей матери. Матушка, – продолжал он вслух, – лишь благодаря сыновней почтительности я забывал до сих пор свой долг…

Екатерина расслышала слова, сказанные им вполголоса, и убедилась по ним, что Гиз проболтался. Что бушевало в этот час в ее груди, как оскорбленная гордость, бешенство и стыд, как все страсти этой высокомерной души ополчались против холодного рассудка, предписывавшего ей подчинение, это не поддается никакому описанию; но Екатерина кровью мстила своим недругам: за то принуждение, которое ей понадобилось совершить над собою, чтобы покориться в этот момент чужой воле, Марии Стюарт предстояло заплатить ей кровавыми слезами, а Гизу со временем даже собственной жизнью.

– Я облегчу вам, ваше величество, исполнение вашего долга и предоставлю вас вполне влиянию двуличного друга и ребячливой жены! – промолвила она, после чего покинула комнату, ответив презрительным пожатием плеч на негодующий взор, который бросила ей вслед Мария Стюарт.

В передних залах Екатерина застала англичан, нетерпеливо ожидавших исхода аудиенции, а также только что вошедшего герцога Гиза.

– А, герцог Гиз! – воскликнула она. – Я рада, что вы еще вовремя предупредили меня, чтобы я пощадила пажа, потому что этим я спасу жизнь Бурбонов!

– Ваше величество, – произнес покрасневший Гиз, которому было тяжело, что его обличили в гнусном предательстве перед иноземцами, – ведь мы здесь не одни…

– Я вижу это, – улыбаясь перебила его королева, – но, может быть, мне как раз нужны свидетели. Ваша честь порукой мне в том, что Бурбоны будут спасены, когда я освобожу тех, чью жизнь вы обещали мне как цену нашей дружбы. Меня радует такой оборот дела; проводите меня, ваша светлость, вы должны быть свидетелем того, как я держу свое слово!

– Ваше величество, вы жестоки, – прошептал герцог. – Уверяю своей честью…

– Тсс, герцог! – снова перебила его королева, на этот раз понизив голос – Екатерина Медичи не позволит шутить с собою. Я хочу иметь преданных друзей или явных врагов. Сейчас вам представится случай снова принять чью-нибудь сторону – стать за меня или против меня, но клянусь Пресвятой Девой – обдумайте предварительно свои действия!.. Здесь вы рискуете своей головой.

Екатерина произнесла эти слова шепотом, но с такой мрачной энергией, с такой угрожающей и победоносной миной, что Гиз, не имевший понятия о том, что произошло сию минуту в королевском кабинете, был уверен, что она нашла средство ниспровергнуть его.

– Ваше величество, – поспешно произнес он, – я уже решился и остаюсь верен моим обещаниям; Бурбоны свободны!

– Тогда пойдемте! – воскликнула Екатерина с торжествующим видом. – Пусть за нами следуют те господа, которые добились, чтобы я освободила моих заключенных; я хочу доставить себе удовольствие передать их этим людям из рук в руки.

При последних словах вдовствующая королева улыбнулась такой дьявольской улыбкой, что Гиз с содроганием догадался об участи несчастных узниц, которых, очевидно, постигло уже мщение Екатерины.