Эрих Ремарк – Жизнь взаймы, или У неба любимчиков нет (страница 25)
– В девять?
– Значит, в девять.
Она смотрела ему вслед. Всю дорогу до Парижа они ни словом не упомянули вечер в Асконе. Какой все-таки удобный язык французский, думала Лилиан. Перескакиваешь с «вы» на «ты» и обратно без всяких сложностей, и это не твердые правила, а просто игра. Она заслышала рев «Джузеппе» и подошла к окну. «Может, он вернется, – подумалось ей. – А может, и нет». Точно она не знает, да и не так это важно. Важно, что она в Париже, и что уже вечер, и что она дышит. Светофоры на бульваре Сан-Мишель вспыхнули зеленым, и стая «ситроенов», как свора гончих, ринулась вслед за «Джузеппе». Лилиан, сколько помнила себя, такого множества машин никогда не видела. В войну машин было мало. Шум от них был адский, но в ее ушах он звучал органом, мощным «Te Deum»7, сыгранным всевластной железной рукой.
Она распаковала чемоданы. Вещей у нее с собой было немного. Да и денег тоже. Позвонила дяде. Никто не ответил. Чуть позже позвонила снова. На сей раз ей ответил незнакомый голос. Номер, как выяснилось, уже много лет назад сменил владельца.
На миг она впала в панику. Свои деньги она ежемесячно получала через банк, а о дяде давно уже ничего не слышала. Не может быть, чтобы он умер, пронеслось в голове. Странно, однако, что именно эта мысль всегда приходит первой. Должно быть, куда-нибудь переехал. Она спросила на стойке портье адресную книгу. Нашлась только старая, первого года войны, нового издания не было. А угля у нее в номере совсем немного. Вечером в комнате стало прохладно. Лилиан набросила пальто. Она, конечно, прихватила на всякий случай парочку теплых вещей, но скорее с мыслью кому-то их здесь подарить. Теперь же порадовалась – самой пригодятся. Грязновато-серой мутью в окно уже вползали сумерки. Она приняла ванну, чтобы согреться, и забралась в постель. С момента своего отъезда из санатория она впервые осталась одна. И впервые за долгие годы одна по-настоящему. Денег ей хватит от силы на неделю. Вместе с темнотой снова накатила паника. Кто знает, куда подевался дядя? Может, просто уехал на пару недель. Да и Клерфэ, быть может, уже сгинул без следа в этом огромном, незнакомом городе, в неведомом отеле, в своем ином житье-бытье, так что она и о нем ничего уже больше не услышит. Ее познабливало. Вся романтика мигом рассеялась в прах перед парой пустяков, перед холодом и одиночеством. Где-то далеко, в теплой клетке санатория, в этот час уютно журчат трубы центрального отопления.
В дверь постучали. В коридоре стоял посыльный от портье с двумя свертками. В одном цветы, это она сразу углядела. Раз цветы, значит, только от Клерфэ. При тусклом свете коридорной лампочки она второпях сунула пареньку купюру, – наверно, слишком много. Во втором свертке оказалось шерстяное одеяло. «Полагаю, оно вам не помешает, – написал Клерфэ. – В Париже все еще трудности с углем». Она развернула одеяло. Оттуда выпали две небольшие картонные упаковки – электрические лампочки. «Во французских отелях любят экономить на электричестве, – сообщал Клерфэ во второй записке. – Вверните эти лампочки вместо ваших, и жизнь станет вдвое веселей».
Она немедленно последовала его совету. Теперь, по крайней мере, стало можно читать. Ведь швейцар принес еще и газету. Она ее пролистала, но уже вскоре отложила. Ее все это уже не касается. Слишком мало у нее времени. Ей уже не узнать, кого на следующий год выберут президентом и какая партия получит большинство в парламенте. Да и неинтересно ей это. Ей только одно важно – воля к жизни. К ее собственной жизни.
Она оделась. У нее все-таки есть последний адрес дяди, откуда полгода назад он ей писал. Вот туда она и поедет, хоть что-нибудь разузнает.
Разузнавать ничего не потребовалось. Дядя никуда и не съезжал. Просто отказался от телефона.
– Твои деньги? – повторил он. – Как знаешь. Я тебе каждый месяц посылал в Швейцарию, это было хлопотно, разрешение на перевод средств за границу получить трудно. Разумеется, могу распорядиться ежемесячно переводить тебе ту же сумму во Францию. Скажи, куда.
– Не хочу ежемесячно. Хочу все и сразу.
– С чего вдруг?
– Мне нужны платья.
Старик смотрел на нее в упор.
– Ты совершенно как твой отец. Будь он…
– Он умер, дядюшка Гастон.
Дядюшка опустил глаза и теперь пристально разглядывал свои пухлые белые руки.
– У тебя совсем не так много денег. Что тебе здесь, во Франции, понадобилось? Бог мой, да если бы мне выпало счастье жить в Швейцарии!
– Я в Швейцарии не жила. Я там в больнице лежала.
– Но ты же ничего не смыслишь в деньгах. За пару недель все растратишь. И останешься ни с чем…
– Не исключено, – проронила Лилиан.
Он испуганно вскинул на нее глаза.
– И что тогда?
– Не бойся, тебе на шею не сяду.
– Тебе замуж надо. Ты выздоровела?
– Еще бы… Иначе как бы я приехала?
– Тебе замуж надо.
Лилиан рассмеялась – слишком уж очевидно было желание дядюшки переложить ответственность за нее на кого-то другого.
– Тебе замуж надо, – повторил он. – Я мог бы посодействовать, познакомить тебя с людьми…
Лилиан снова рассмеялась, однако ей даже стало любопытно, что именно у старикана на уме. Ему ведь под восемьдесят, думала она, а ведет себя так, будто еще на восемьдесят лет намерен себя обеспечить.
– Хорошо, – ответила она. – Еще только одно мне скажи: чем ты занимаешься, когда один остаешься?
Птичья головка дядюшки воззрилась на нее озадаченно.
– Да чем угодно… не знаю… чем-то занимаюсь… что за дурацкий вопрос! Зачем тебе?
– Тебе никогда не приходила в голову мысль забрать все сбережения, уехать куда подальше и все промотать?
– Вся в отца! – презрительно процедил старик. – Тоже никакого понятия о долге, об ответственности! По делу надо бы учредить над тобой опеку.
– Не получится. Видишь ли, тебе кажется, что я попусту растрачиваю свои деньги, а мне – что ты попусту растрачиваешь свою жизнь. Вот пусть каждый при своем мнении и остается. И обеспечь мне получение денег завтра же. Я платья должна купить!
– Где? – встрепенулся старый попугай.
– Думаю, у Баленсиаги. Не забывай: это мои деньги.
– Твоя мать…
– До завтра, – прощебетала Лилиан и чмокнула дядюшку в лоб.
– Послушай, Лилиан, не делай глупостей! Ты и так очень хорошо одета. А у этих модельеров туалеты стоят целое состояние!
– Очень может быть, – беззаботно проронила Лилиан, глядя на окна домов по другую сторону двора: в серых стеклах, словно в мутных зеркалах, отражались последние блики угасающего вечера.
– Вся в отца! – Старик и вправду был в ужасе. – Точь-в-точь! Если бы не его безумные прожекты, ты могла бы жить без забот без хлопот!
– Дядюшка Гастон, а мне вот сказали, что в наше время есть два способа потерять деньги. Один – это копить и экономить, а второй – потратить. Расскажи лучше, сам-то ты как?
Дядя только рукой махнул.
– Сама видишь. Кому сейчас легко? Тяжелые времена. А я беден.
Лилиан огляделась. Красивая антикварная мебель, мягкие кресла в чехлах, хрустальная люстра, заботливо обернутая марлей, несколько хороших картин.
– Ты всегда был скуповат, дядюшка Гастон, – сказала она. – Но теперь-то чего ради тебе скупиться?
Он уставился на нее птичьими бусинами глаз.
– Ты хочешь жить у меня? У меня мало места…
– Места у тебя вполне достаточно, но жить я у тебя не хочу. Дядюшка, сколько тебе, собственно, лет? Ты ведь, кажется, был на двадцать лет старше отца?
Старик явно растерялся.
– Зачем ты спрашиваешь, если и так знаешь?
– И ты не боишься смерти?
Дядюшка Гастон помолчал.
– У тебя ужасные манеры, – тихо проронил он наконец.
– Это правда. Напрасно я тебя спросила. Но я так часто себе самой задаю этот вопрос, что забываю, насколько он иногда пугает других.
– На здоровье пока не жалуюсь. Так что если ты рассчитываешь на скорое наследство, то, боюсь, тебя ждет разочарование.
Лилиан рассмеялась:
– Вот уж на что я никак не рассчитываю! А живу я в отеле и тебя обременять не собираюсь.
– В каком отеле? – встрепенулся дядюшка.
– В «Биссоне».
– Слава богу! Я бы не удивился, если бы ты поселилась в «Рице».
– Я тоже, – беззаботно ответила Лилиан.
Клерфэ заехал за ней. И повез в ресторан «Гран Вефур».