Елизавета Девитт – Дочь Ненависти. Проклятие Ариннити (страница 5)

– Все ведьмы такие, если верить истории.

Я подалась вперёд, схватила прутья решётки длинными пальцами и тихим тоном, словно сирена, которая хотела утянуть за собой невинного, прямо попросила, без тени смущения:

– Ну так помоги мне написать мою собственную. Вытащишь меня отсюда, малыш?

И, кажется, я надавила на его слабую точку. Парень вспыхнул до самых ушей, но затем, не задавая больше вопросов, потянулся к связке ключей.

В следующий момент замок щёлкнул. Решётка вздрогнула, будто и сама не верила в происходящее. А долговязый страж, вытянувшийся от важности в струну, с серьёзным видом заявил:

– Я не малыш, а Питер! Мне восемнадцать исполнилось месяц назад… А тебя-то как звать, ведьма? – выпалил он с таким пылом, будто открывал не просто дверь камеры, а врата в новый мир – мир людей.

И, что куда важнее, мир магии.

А я, поднимаясь из пыли и грязи, лишь небрежно отряхнулась и убрала за ухо сальную, вороновую прядь волос. В голове, словно колода карт, перемешивались сотни имён – те, что шептали когда-то союзники, и те, что выкрикивали враги. Все они были моими, но ни одно из них не подходило к этому жалкому человеческому телу.

И на язык само собой попалось имя той герцогини, благодаря которой мы с ним и встретились. Я запомнила его не из-за красоты звучания, а ради мести. Хранила, как нож в рукаве, чтобы однажды, выйдя отсюда, воткнуть в спину с особой жестокостью. Но теперь моя месть заключалась в ином: я украла её имя и присвоила себе.

– Зови меня Лили, малыш Питер, – произнесла я с теплой насмешкой в голосе.

Для меня он действительно казался ребёнком, едва вылезшим из пелёнок. Плевать, что моё человеческое тело было ненамного старше Питера. Однако именно это надувшееся от обиды веснушчатое чудо вытащило меня из тюрьмы, рискуя всем: шкурой, службой и будущим.

Ведь вероятность, что нас могли схватить, была более чем весомой. Почти неизбежной.

Потому что Питер впервые в жизни снимал с кого-то заклятие маяка – то самое, что навешивали на всех заключённых в Цитадели, вместо невидимого ошейника с бубенцом для стражей.

Но у него и это получилось. Пусть и с двадцать второго раза.

Однако, вдохновившись этим хрупким успехом, он взял себя в руки, а меня под локоть. А после с удивительной наглостью вывел меня из подземелий тюрьмы, поднялся со мной наверх и провёл сквозь целую армию так, будто мы были невидимы.

Хотя на деле это было не так. Любопытные стражи на постах всё равно задумчиво взирали нам вслед, но их усталость и лень сыграли нам на руку. Мы чудом проскочили мимо всех постов Цитадели во время смены караулов.

Однако так просто довериться другому человеку, поверить, что всё происходящее правда, мне мешала моя зачерствевшая натура. Слишком долго я жила так, будто весь мир хочет меня использовать, сожрать или прибить, чтобы вот так запросто принять чужую доброту.

Потому я никак не могла понять одну важную вещь: что на самом деле было нужно этому мальчишке-стражу? Зачем он так глупо подставился ради какой-то незнакомки?

И стоило нам наконец вырваться за ворота и вдохнуть свежий ночной воздух столицы Гвиннет – густой, пахнущий дымом и морской солью, – я рискнула спросить прямо, без увёрток:

– Что я тебе должна за спасение?

Питер бросил на меня косой, недоумевающий взгляд, в котором читалась тень обиды. Мои слова ударили его больнее, чем любая неблагодарность. Его веснушчатое лицо дёрнулось, он мотнул рыжей головой и, отвернувшись, уставился в бескрайнее чёрное небо.

– Не нужно мне ничего, – произнёс он после короткой паузы. – Просто… не дай им поймать тебя снова.

Я хмыкнула, не удержав свой цинизм на цепи:

– Ты что, последний из выживших альтруистов?

– Почти, – кивнул он и, уже тише, добавил: – Магов осталось мало, Лили. Ведьм – ещё меньше. Так что мы должны держаться вместе, а не тонуть поодиночке. Только так можно спасти этот мир.

Питер посмотрел на меня прямо, без вызова, но с какой-то упрямой верой, от которой становилось неловко. Ведь он был первым в этом огромном враждебном городе, кто взглянул на меня без ненавистной пелены обожания проклятия в глазах. И не отвернулся.

– Я просто верю, что каждый из нас – каждый – достоин второго шанса.

Я промолчала, не готовая даже самой себе признаться, что внутри что-то дрогнуло. Меня откидывало в воспоминания, где бог Ненависти, мой отец, извечно твердил мне противоположное.

– А если я и его уже провалила?.. – спросила я, пряча обнажившуюся уязвимость за надменной ухмылкой.

– Тогда переставай упускать шансы и начни их ловить. Для этого нужно лишь желание и чуть-чуть мозгов! – без тени сомнения отозвался он, а после уголок его губы дёрнулся вверх: – Я бы поделился, но, похоже, у меня их тоже дефицит – раз связался с тобой добровольно.

Я толкнула мальчишку в плечо, больше для приличия, чем всерьёз.

– Значит, мы с тобой два неисправимых идиота, которые точно плохо кончат. Ты – от героизма, я – от твоих советов.

Он усмехнулся, но его глаза вновь взлетели вверх.

– И что тогда напишут на наших памятниках? «Они хотели изменить весь мир, но не смогли начать даже с себя»?

– Только через мой труп, – фыркнула я, но сама тоже почему-то взглянула в усыпанное звёздами небо. – Лучше так: «Она предупреждала чем всё кончится, но он предпочитал быть долбанным альтруистом».

Пит замер на секунду, посмотрел на меня, а потом расхохотался – громко, нелепо и искренне. А я, кто бы мог подумать, хохотнула в ответ – неловко, но по-настоящему.

И, чёрт возьми, этот глупый смех стал чем-то вроде скальпеля: он начисто вырезал старую гниль – жалость к себе, привычную обречённость. На её месте осталась лишь фантомная, но живая надежда.

Надежда, что я сама могла подарить себе второй шанс. И даже двадцать второй – если понадобится. Ведь пока я дышала, у меня ещё оставалось время всё исправить.

Вот только ветер, так игриво заплетающийся в волосы, казался мне издевательским эхом, слишком похожим на смех Ариннити. В нём мне слышалось предупреждение, убеждавшее лишь в одном: я вновь жестоко ошибалась.

Глава 3 – Первая любовь.

Мне никто не сказал, что жить – брать у сотни смертей взаймы.

Если бога зовут любовь, одиночество – это мы.

Вдоль обочин горят костры,

отражаясь огнем в глазах.

Все дороги свились в петлю.

Все дороги ведут назад.

(с) книга теней // Вивиана.

На прощание малыш Пит пригласил меня на завтрак в дешёвую забегаловку. А я, без гроша в кармане, не могла отказаться от такой щедрости – съесть еду, которую можно было попробовать без риска быть отравленной.

И вот, когда увидела, как он бежит ко мне, такой долговязый и искренний, с солнцем, запутавшимся в его волосах, я даже на миг засомневалась: а точно ли на него не действует моё проклятие?

Оказалось, нет.

Просто Питер был настолько беспросветно прост и добр, что казался проклятым. Он даже на новость о своём временном, но всё же унизительном понижении из-за моего побега, который он «проспал», лишь небрежно махнул рукой.

Теперь со мной сидел даже не дежурный страж, а ведерщик – тот, на кого сваливали самую отвратительную работу в тюрьме: уборку переполненных ночных вёдер и разнос такой же мерзкой баланды.

И этот парень, который не понаслышке был знаком с грязью, всё равно поразительно ярко улыбался и с упоением болтал со мной о магии так, что было очевидно: к работе в тюрьме рыжий относился с тем же энтузиазмом, с каким я – к жизни в этом теле.

Зато магию Питер любил. Жаль, что та практически не отвечала ему взаимностью.

Именно поэтому он так упрямо не верил мне, когда я, пожимая плечами и запихивая в себя новую порцию вафель, утверждала, что прежде ей не занималась вовсе.

– Любой талант без знаний и усердной работы – всего лишь пустышка, – буркнул он, хмуря нос, усеянный звёздами веснушек.

И в этом я, как ни странно, была с ним солидарна. Знания действительно значили многое. Особенно теперь, когда у меня отняли всё остальное.

Именно поэтому я всё ещё терпела этого смертного рядом. Ведь моя цель была до смешного проста: мне нужны были книги. Фолианты, запертые в пыльных архивах Магистериума, куда мне дорога была заказана.

А у Питера был доступ. И благодаря ему я многое узнала об этом дышащем на ладан заведении.

Оказалось, Магистериум уже давно не учил магии – он занимался её торжественными поминками. Там ещё хранились древние книги, а по коридорам всё ещё бродили маги с дрожащими руками и раздутыми от гордости титулами.

Они пытались наставлять неразумных студентов на «путь истинного познания», но путь этот, как правило, заканчивался там же, где и все – в строю «особо ценных кадров» стражей. Только с красивой припиской «маг» и сияющей бляшкой звезды на погонах.

Потому я отрезала сразу: вступать в это сборище не стану. Моя любовь к свободе и появившаяся аллергия на синие дублеты никак не могли перевесить призрачные преимущества быстрого обуздания Хаоса.

Эта затея изначально казалась глупой и обречённой: магия в этом мире выдыхалась уже столетиями – медленно и почти незаметно. Питер рассказывал об этом с той тихой печалью, которая свойственна тем, кто родился слишком поздно, чтобы застать чудо, и слишком рано, чтобы перестать по нему тосковать.

Он утверждал, что раньше всё было иначе.

В том далёком «раньше» практически каждый житель планеты мог пользоваться силами Хаоса, а магия считалась здесь таким же естественным явлением, как смена дня и ночи.