Елизавета Девитт – Бегущая от Тьмы (страница 7)

Поэтому вначале именно Кайлу было невероятно сложно со мной. Я была закрыта, как проржавевший ящик с заклинившим замком. Порой из меня за сутки невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел, шутил и никогда не обижался.

И, странное дело, я начала понимать, что моя Мать, возможно, ошибалась.

Да, в этой деревне были мужчины, которых я презирала: грубые, вечно пьяные, ругающиеся так, будто другого языка не знали. А некоторые – хуже: те, кто поднимал руку на своих жён и детей. Последних я ненавидела горячо, яростно и перманентно.

Но солнечный, вечно улыбающийся Кайл, который упрямо завоёвывал моё доверие, был не таким. Смешной, чересчур ко мне добрый и простой. Он никогда мне не отказывал даже в самой глупой просьбе. И был поразительно терпелив к моим расспросам, когда моё любопытство стало пробиваться сквозь страх, как первая трава сквозь тающий снег.

Он стал первым человеком здесь, кому я действительно стала доверять. Тем, кто заставил меня поверить в то, что любая Тьма, в принципе, становилась выносима, стоило просто кому-то рядом сказать:

– Да пошли они все лесом. У меня мёд есть, чай и булки. Сливочные. Пойдём, поедим?

Глава 4

Помимо охоты в лесу, я также занималась уходом за библиотекой при монастыре. И эта обязанность тоже отнимала у меня колоссальное количество времени, чему я была на самом деле только рада.

Пусть библиотека и напоминала руины, в которых книги были разбросаны, словно их швыряли наотмашь, меня это не пугало. Мне всегда нравилось подчинять хаос. Ведь чем хуже было изначальное состояние, тем приятнее было наслаждаться порядком после.

Я наслаждалась молчаливой тишиной библиотеки, скрытой от любопытных, вездесущих глаз. В монастыре я в целом большую часть времени молчала. Нам с монахинями просто не о чем было говорить. Они твердили о Богине, в которую я не верила, о смирении, о кротости, а я лишь кивала и отводила взгляд, пряча усмешку в уголке рта вежливо и тактично, как они и учили.

Так всё и шло, спокойно и предсказуемо, пока весной к нам не привезли новую «пропащую» душу.

Ведь потепление пришло рано, и с первыми по-настоящему тёплыми днями горы снова начали сходить с ума. Лавины срывались внезапно, без грома и предупреждений. Согревающее солнце становилось капканом, который растапливал тонкие снежные мосты, по которым и так люди ходили на свой страх и риск.

В это время в эти края почти никто не приходил. Разве что только дураки, упрямцы и купцы.

Те, что пришли тогда, шли с юга. Они не послушали местных, решив пойти напрямик. Но горы не прощают самоуверенных. Особенно весной, когда снег сходит внезапно и быстро.

Так и этот караван ушёл в бездну. Их поглотила мокрая, тяжёлая лавина. Она обрушилась на них, перекрыла путь назад и похоронила людей, не оставив ни шанса.

В тот раз именно я вместе с Кайлом вытаскивала из-под снежной груды всё, что от них осталось: мёртвые тела, рваные тюки, обломанные сани. Большинство, как и следовало ожидать, не выжило. Чудом выжить удалось лишь паре мужиков-торговцев и одной девчонке.

Прислуга, сказали потом. Её смуглая кожа резко выделялась на фоне снега, как чернила на белоснежной бумаге. Она казалась вылепленной из других легенд – не из здешних, северных, а из тех, где песок, зной и морской ветер. Слишком дикая для местного монастыря. Слишком живая для могилы.

Выхаживали выживших, конечно, у нас в монастыре. Мужчины оклемались так быстро, что через неделю они уже ходили, хрипели, но дышали. А вот их служка никак не приходила в себя. Лежала без движения, холодная, как камень, с лицом, будто вырезанным из чёрного дерева.

Выждав ещё одну неделю, купцы распродали те обломки, что у них остались, а после покинули нашу деревню по другой, безопасной тропе. Девчонку же оставили, решив, что ей уже не выжить. Её бросили, как ненужный груз, напоследок сказав фразу, в которой звучало больше равнодушия, чем злобы:

– Хромых лошадей не лечат, их на убой сдают.

А мне было служанку странно, почти необъяснимо жаль. Высокая, крепкая, с кожей цвета обсидиана и длинными волнами волос – она казалась чужой в этом мире бледных лиц. Её внешности удивлялись здесь даже больше, чем моей.

А потому… Тьма меня дёрнула ей помочь?

Решение пришло в ту самую ночь, когда ветер скрёб по ставням, а свечи в коридорах гасли одна за другой по моему приказу. Я тенью пробралась в лазарет, усыпила дежурную сестру, не причинив ей вреда, и подошла к девчонке.

Некоторое время стояла над ней молча и терзалась сомнениями: не поздно ли? Вдохнув, я решила хотя бы попытаться спасти кого-то из той Тьмы, в которой сама же тонула.

Я знала точно: без меня она бы не выбралась. Девушка застряла слишком глубоко, утонула в Пустоте, как в чёрной трясине, в которой не было ничего, кроме отчаяния. Там поселилась вязкая тишина и безжизненность, которую нельзя было отличить от смерти.

Потому я осторожно нащупывала её искру жизни светящимися синими пальцами, будто слепая. Ведь чужая душа была для меня лабиринтом, в котором легко можно было потеряться. Да и магия исцеления никогда не была моей сильной стороной.

Однако я старалась. Искала пути, не зная нужных заклинаний, но всем своим чёрным сердцем желала помочь.

И ту силу, которую я научилась держать на цепи – ту самую, что пугала меня же, – я отпустила ровно настолько, чтобы по моему приказу её фантомные когти скользнули вглубь, точно холодный скальпель. Моя магия вырезала из сознания девушки раковую опухоль, из-за которой та не просыпалась.

Ведь она и не хотела этого.

Боль, утрата, обиды, отсутствие смысла в жизни – я читала это в ней, как строки в книге, которые уже знала наизусть. А потом грубо вырывала эти страницы с корнем, без права на возврат.

Всё, чтобы вложить в неё взамен глупую, но важную мысль, которую я нашептывала ей, поглаживая по спутанным волосам:

– Жить стоит. Бороться – нужно. Даже если не видишь рассвета в конце пути. Пусть кругом никого, и опять замолчали Боги.

Я терялась, кусая до боли трясущиеся губы, когда произносила то, что хотела услышать сама:

– У тебя всегда есть за что сражаться. И это – ты.

И когда ресницы девушки затрепетали, а пульс, казалось, подскочил, я знала: всё получилось. Потому и вынырнула из её сознания, точно из ледяной воды, с надрывом и тяжестью в груди.

Я была вся мокрая после лечения, которое почти искалечило меня в ответ. Тело не слушалось, а руки дрожали не только от усталости, но и от непрестанной внутренней борьбы с моей личной Тьмой – источником всей магической силы, которую я впервые осознанно направила не на разрушение.

И в ту ночь стало ясно: я была способна не только на убийства. Я могла держать чью-то душу – дрожащую, как мотылёк на краю, – и не отпускать. Это открытие почти перевернуло мой шаткий мир.

Ведь до этого момента я больше всего боялась себя. Своей ярости, своей Тьмы и возможного срыва. Я боялась, что убью и нудящую соседку, и местного алкаша, что избивал жену. А после сойду с ума от жажды крови и вообще перестану видеть разницу между Светом и Тьмой.

Я боялась стать как Она. Как моя Мать.

И всё же именно эта девушка, пусть и неосознанно, подарила мне осознание, которое грело меня всю ночь лучше любого одеяла: оказывается, я могла и спасти кого-то, пусть и не себя, от этой Тьмы.

Потому наутро я с такой необычайной лёгкостью поднялась на завтрак, втайне надеясь, что услышу вялое, но важное замечание «пациентка идёт на поправку» от одной из сестёр.

Но то, что я услышала, ничем не напоминало утреннюю размеренность: рёв, крики, стучащие по коридорам десятки ног. Шум, как на охоте, только добычей в этот раз была не зверушка, а она – моя спасённая служанка.

Оказалось, что девчонка не говорила на общем языке. Совсем. А потому, очнувшись среди женщин в чёрных рясах, она испугалась не на шутку и умудрилась сбежать.

В итоге местные мужики напугали её ещё больше, отлавливая по деревне орущую темнокожую девчонку, которая была на удивление шустрой и проворной даже после затяжной болезни.

Кайл тоже участвовал в забеге, пока сам лично не пришёл в монастырь и буквально не выдернул меня с завтрака.

– Обещаю накормить позже, но сейчас ты должна срочно вразумить моего отца, – буркнул он как командир перед боем. В то время как я могла лишь хлопать глазами и искренне не понимать, о чём он говорил.

– Я?.. Нужна деревенскому старосте? – поражённо переспросила я, на что Кайл лишь утвердительно кивнул и, накинув мне на плечи свой тёплый тулуп, заставил выйти на утренний мороз.

В доме Кайла я была довольно частым гостем. Его отец с матерью хорошо ко мне относились и даже регулярно звали на ужин, что было большой честью для любого местного жителя. И пусть это дружелюбие не всегда давалось им легко, между нами сложилось настоящее взаимопонимание.

Впрочем, способствовали этому две весьма конкретные причины. Первая заключалась в том, что отец Кайла тоже имел небольшую, но прекрасную библиотеку. Я с первого же взгляда влюбилась в неё, как только ступила в ту комнату, где пахло чернилами, берестой и огнём из печи.

А второй причиной, неожиданной и куда более шумной, был Лион, младший брат Кайла. Ему только-только исполнилось десять, но упрямства, обаяния и фантазии в нём было на целую армию. Этот мелкий ловелас, едва увидев меня, почему-то решил, что я обязана стать его будущей женой. И с тех пор он от меня не отставал: ходил за мной по пятам, звал на прогулки и устраивал настоящие сцены ревности, если я вдруг осмеливалась засмеяться над шутками Кайла.