Елизавета Девитт – Бегущая от Тьмы (страница 21)
Я была поражена тому, как радикально его голос мутировал из тёплого баритона в холодную корку льда:
– Уезжай, Адель. И не возвращайся… Ну а ты, Данте…
– Обойдусь без ваших наставлений, – сухим, как полынь, голосом отрезал маг.
Я хотела бы что-то сказать, защитить себя, извиниться, но губы не слушались. Глаза застилал туман. А озноб начинал колотить меня так, словно посреди жаркого лета вдруг пошёл леденящий душу снег. И Данте, видя, в каком я была состоянии, молча подхватил меня на руки и унёс прочь.
Он нёс меня сквозь дым всё ещё горящих домов на окраине, точно уносил реквизит со сцены трагедии. А ночное небо опустилось на деревню, как задёрнутая кулиса, сшитая из сажи и страха.
Тьма с хлопьями пепла оседала нам на плечи так же неспешно, как приходило ко мне понимание: я вновь пыталась выстроить свой крохотный, нелепо хрупкий мирок – старательно, отчаянно, но всё так же безнадёжно. Я верила, что смогу в нём просто жить: неловко, ошибаясь, радуясь случайным мелочам в чужой глуши.
И мне искренне казалось, что всё ужасы остались в той прошлой жизни, за горой Эндерхана. Но теперь мне пришлось признать то, что я так отчаянно отрицала: эта гниль во мне – не проклятие.
Тьма внутри была не занозой под кожей, а моей
Жаль, я только не знала куда.
А тут ещё он, до абсурда красивый. И ведь действительно зачем-то тащил за собой, упрашивал потерпеть немного, уверял, что всё будет в порядке.
Однако, когда парень обрабатывал мои раны наспех в своём доме, я даже сквозь туман отката отворачивала от него лицо.
Не хотела, чтобы он жалел меня. Ни он, ни кто бы то ни было ещё. Жалость – дрянь. Она давала ложную надежду, что ты кому-то важен, а потом… потом слишком больно было осознавать, что ошибалась.
– Что с ней? – басистый, встревоженный голос новой нотой звучал в пустой комнате, где до этого момента лишь тихо потрескивал камин да толклись сухие травы в пестике. Маг создавал наспех лекарство, но даже я не знала, чем исцелить то, что сломалось во мне с громким треском.
– Предел преодолела практически без осложнений, но… Выждать необходимое время после Становления не вышло. Почувствовала опасность и… – голос Данте оборвался, когда дверь распахнулась с резким стуком и в комнату влетело темнокожее бедствие.
– Адель! Что с ней, Данте?! – воскликнула Ева с широко распахнутыми глазами.
Маг тяжело вздохнул, но его взгляд тут же заметался между нами двумя, после чего он быстро взял ситуацию в свои руки, переходя на её язык:
– Ева, нужна твоя помощь. Мы уезжаем с Эдель этой ночью. У нас мало времени. Ты можешь сходить в монастырь и забрать её вещи?
– Уезжаете?.. Но как же… А… А можно с вами? – Ева вспыхнула, и её голос ощутимо задрожал от паники. – Не оставляйте меня здесь одну!
И, возможно, из-за прозвучавшей в её тоне обиды я решилась заговорить, даже несмотря на тошнотворный жар в венах. Медленно подняла на неё глаза – хрупкие, треснувшие сапфиры. Внутри них не было ничего, кроме выцветшей Тьмы.
– Ты же видела синий огонь на улице. И понимаешь, что это значит.
Мой глубокий вдох, и короткое признание:
– Я чёрная ведьма, Ева.
Эти слова упали в тишину, как камни в колодец. И губы подруги задрожали.
Я ждала, что она отшатнётся, спрячется за спину Данте или вовсе сбежит, проклиная свою доверчивость. Ждала, потому что привыкла. Потому что вся моя жизнь – это путь, на котором от меня уходил каждый, кто заглядывал глубже вершины айсберга.
Вот только высокая, смуглая девушка смотрела на меня кофейными глазами до боли прямо, а потом без тени сомнения подошла и села рядом.
– И что это должно изменить? Ты всё та же девушка, что спасла меня в тот день, когда все остальные хотели отвернуться.
Ева взяла мою руку – всё ещё покрытую алой кровью – и крепко сжала. Говорила она тихо, но с такой непоколебимой решимостью, что слова казались весомее любой клятвы:
– Ты моя подруга. И я с тобой до конца.
Её солнечная улыбка была контрастна той Тьме, что жила внутри меня.
Я собиралась сказать простую и уродливую правду: я не стоила того. Ведь все дороги со мной вели в тупик. Но я не смогла: меня скрутило от боли, резанувшей с очередной волной отката, пожирающего мои внутренности, как злостная гангрена.
И время снова не то чтобы было бесконечно, но так тягуче тянулось, мне назло. Позволяло смаковать каждый момент, каждый спазм и бесконечную агонию.
Данте пытался отпаивать меня горьким снадобьем, где большая часть – простая водка. Она сжигала горло, но не выжигала боль. Его же голос, нечто сравнимое с дождём, успокаивал, тушил мой внутренний пожар и заставлял верить.
Во что? Я сама толком не знала. Просто следила за ним и думала об одном:
После снадобья мне стало плевать даже на мою судьбу. Оттого было так поразительно осознавать, что другим – нет.
Так, когда Геральд уже седлал двух коней, я смотрела на круглую луну, что так стремительно кренилась за горизонт. А с иной стороны, словно соперничая с ней в красоте, собиралось всходить алое солнце. Небо же, словно не определившись, кого оно больше любит, рвало себя напополам, позволяя обоим светилам ненадолго украсить собой его шаткий свод.
Жаль, что ненадолго. Потому что на смену одному всегда был обязан прийти другой.
Вот и Кайл явился. Узнал всё-таки и прибежал: с пустыми руками, но меч на перевязи в крови, а сердце, горячее, словно печка, стучало в груди навылет. Отчаянный, смелый, он слишком поспешно оценил обстановку вокруг и тут же бросился на лошадей:
– Ты не заберёшь её! Адель, ты не должна…
И взгляд ядовито-зелёных глаз с ненавистью впивался в того, кого он считал виновником всех бед. Вот только не знал он, что кормил всё это время волка в овечьей шкуре.
Я чувствовала себя виноватой за это и оттого бросилась наперерез Данте, преграждая тому дорогу, без слов произнося одним взглядом: «Я сама».
– Хорошо, что пришёл. Мне нужно отдать тебе долг, прежде чем я уеду. Позволь самой решить, как именно.
Кайл втянул воздух, смотря на приближающуюся меня с непониманием и растерянностью. Потому мне так легко удалось приблизиться к нему вплотную и, привстав на носочки, поцеловать его в сухие губы, со вкусом пепла на языке.
И я не думала, что поцелуй со столь светлым и добрым парнем окажется на вкус таким горьким. Однако это был не тот день и не та ночь, когда у нас ещё оставался выбор. И Кайл, словно почувствовав, что это действительно прощание, сам с жадностью впился в мои губы. И тем самым всё больше давал мне прав.
Где мой поцелуй был лишь способом сказать ему «прости» за то, что я сделаю после. Я собиралась без боли, но вырезать из его души с мясом то, что было похоже на опухоль. То светлое и яркое, что зародилось в его душе при нашей встрече, но теперь, со временем, я была уверена, станет отравлять.
Я не хотела для него этой боли. Не хотела, чтобы он страдал. И оттого я выдрала все его чувства, как колючку, не успевшую загнить, – быстро, ловко, с той самой нежностью, что другие называли убийством.
А взамен оставила нечто иное.
Он был охотником? Значит, теперь он станет лучшим из них: скорость, слух, лёгкость, умение держать удар – всё, что нужно для того, чтобы один он точно не пропал в этом лесу. А ещё – силы, чтобы не оборачиваться мне вслед, когда уеду.
Но как бы я ни старалась, как бы ни плела заклятия и не прятала боль под улыбкой, пустота в нём не исчезала. Она зияла – чёрная и всепоглощающая, как кратер от метеорита. Я чувствовала: никакая магия, даже самая древняя, не способна зашить ту дыру, которую я сама в нём вырезала.
Вот почему я не отстранилась от его губ сразу. Было так страшно, словно я стояла на краю обрыва, босыми ступнями цепляясь за осыпающуюся кромку. Я медлила, зная: стоит мне отступить – и наши пути разойдутся навсегда. И потому втайне наслаждалась теплом его дыхания на щеке, едва позволяя себе вдох.
И только когда внутри на краткий миг утихла колеблющаяся тень, я сделала необходимый шаг назад, но побоялась тут же взглянуть в его в глаза. Ведь там больше не было ни боли, ни злости. Не было даже надежды, лишь тишина – та, что бывает в доме, где давно никто не живёт. Пустота, в которой гулко стучал ветер по разбитым стёклам.
– Зачем ты так… – хрипло выдохнул он, и его голос звучал так, будто резал меня без ножа, но до самой кости.
Однако слёз в моих глазах всё равно не было. Я знала, что поступала правильно. Или же хотела так думать.
– Я же говорила… чудовища ближе, чем ты думаешь.
Кайл не ответил. Только закачал головой потеряно, скидывая всю мою магию с плеч, как налипший пепел.
И я невольно нахмурилась, не понимая, где допустила ошибку. Ведь, несмотря на все мои старания, та дыра в его груди вдруг начала затягиваться пугающе быстро. Мои дары остались с ним, но жутко больные чувства проросли в нём вновь, как сорняк.
Так все мои усилия разбились с хрустом о его тихое:
– Пожалуйста… не уходи…
Он едва слышно выдохнул, но в этих трёх словах было больше боли, чем в крике. И столько глухой мольбы, что всем монахиням должно было стать стыдно. Они никогда бы не смогли так искренне просить. А в малахитовых глазах – в тех, что были когда-то глазами первого, кто принял меня на этой земле, – вновь вспыхнули те самые огни неубиваемой надежды.