Елизавета Девитт – Бегущая от Тьмы (страница 20)
С этим осознанием внутри что-то оборвалось. Страсть обуглилась в одно мгновение, превратившись в пепел. А я отстранилась от мага не телом, а всей душой, становясь льдом, застывшим в разгорающемся пламени.
И то, что секунду назад казалось счастливым финалом, обернулось хлёсткой пощёчиной реальности, в которой больше не оставалось места нам обоим.
Глава 9
Страх бил под дых, загонял меня, как затравленного зверя, в тупик. Мне пришлось с ужасом остановиться посреди того, что ещё пару часов назад было центральной площадью деревни, а сегодня превратилось в настоящее поле бойни. Камни брусчатки, что прежде помнили праздничный смех, теперь впитали кровь и пепел горящих домов.
Время замедлило бег в тот миг только для того, чтобы я успела прочувствовать всю гамму чувств, бурю несправедливости и холодное понимание: орки пришли в эту деревню из-за меня.
Это я привела их сюда. Не сумев добраться до меня лично, Она прислала их за мной.
Это осознание въелось в кости холодной ртутью, даже не вызывая слёз. Было слишком поздно для жалости, слишком поздно для раскаяния. Из-за меня сейчас страдали те, кто дал мне пусть и временный, но приют.
И синий огонь сам собой вспыхнул на кончиках моих пальцев, реагируя не столько на опасность, сколько на поднявшуюся в груди неудержимую ярость на нападавших.
Они казались тварями, вылезшими из ночного кошмара: уродливые, перекрученные силуэты, будто сама земля изгнала их из своего чрева. А Тьма, наоборот, приняла их с распростёртыми объятиями, наградила страшной силой.
Обнажённые мускулы были покрыты чёрной, потрескавшейся кожей, местами изъеденной язвами. Из пастей щерились крупные клыки, а их хриплое дыхание отдавало гнилым железом. На некоторых вместо лиц были маски из чужих черепов, притороченные кожаными ремнями. Они несли оружие, точно выкованное в прошлых столетиях: лезвия были ржавые, но жёстко зазубренные.
Орки двигались не как бойцы, а как бешеные псы: на четвереньках, рывками, с хрипами и утробным рычанием. Беспощадные, безумные, жаждущие.
Первый – выше меня на голову, с перекошенной челюстью и тяжёлым клинком – бросился ко мне. Его мутные, воспалённые тёмной магией Матери глаза горели тупой жаждой крови. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но я заткнула его прямым, беспощадным ударом праведного синего огня. Последняя его невысказанная мысль исчезла в гортанном вскрике боли, который звучал для меня как музыка.
Я стала бурей. Смерчем. Стихийным бедствием.
Меня не интересовало, сколько их. Я вырезала их из своей реальности, как чернильные кляксы со страниц. Заклинания срывались с губ, проклиная их за то, что им хватило ума разбить стеклянный фасад моего хрупкого, маленького мира.
Крики и хаос вокруг только подливали масла в огонь моего безумия. А ноги сами понесли меня навстречу смерти. Я вырезала эту гниль со своего пути до смешного легко и быстро, не задумываясь ни о поступках, ни о количестве оставленных за спиной трупов. Всё, что я чувствовала, – это гнев, ярость и силу, ту, что была так рада сорваться с железного поводка.
И потому в тот миг, когда я разящим ударом снесла голову очередному орку, я ни на секунду не задумывалась о том, что оставила за спиной дрожащую, полуживую от ужаса соседку по келье.
Она, застывшая в тени моего поступка, была готова уверовать вновь. Но на этот раз во Тьму.
И, наперекор всем моим стараниям сохранить контроль, с каждым шагом, с каждым сорвавшимся с губ заклинанием, всё настырнее, всё отчётливее в голове пульсировала одна-единственная мысль:
Нет, так просто, без боя, я сдаваться больше не собиралась. Сбегу вновь, хоть в лес, хоть в горы, но не позволю убить себя, как тупой скот. Только не теперь, когда я действительно знала, что такое настоящая сила. Я растворилась в ней даже легче, чем просто легко.
Это было то сладкое чувство, когда больше не нужно было бояться и трястись над заклинаниями: слова сами срывались с губ смертоносным ядом. Всё было так нативно понятно и просто, словно я играла не с силой Тьмы, а с куклами во дворе. У этих кукол очень звонко ломались кости.
Тьма… Я так боялась её раньше.
Вот только сейчас её когти стали моими, а сила превратилась в верного пса, что грыз глотки по одному лишь приказу. Но в ответ мир вокруг начал слишком быстро трещать по швам, смешиваясь в кислотный водоворот, в котором реальность теряла чёткие контуры, оборачиваясь сном и бредом.
Всё резко оборвалось в миг, когда кто-то вырвал меня из этого прогрессирующего психоза за волосы. На пути – фигура. Не человек, не орк.
Просто препятствие.
Я собиралась стереть его с глаз, как и всех предыдущих, но голос пронзил песню Тьмы, заставляя её раздражённо зарычать:
– Эдель, прошу… Тебе больше не с кем сражаться. Всё кончено. Очнись.
Голос его, что прежде распадался на ветер и сухоцветы, стал резким и непреклонным. Он ударил в грудь, заставляя впервые отступить хотя бы на шаг.
И я медленно моргнула, пытаясь сконцентрироваться на губах, что видела перед собой: зацелованные, красивые. Те, что недавно с упоением меня ласкали, были теперь сжаты в тонкую белёсую линию жуткого напряжения.
Эта мысль отрезвила меня с силой леща. И я, зависшая посреди окровавленной улицы в воздухе, на самом деле находилась в непроницаемом куполе его удерживающего заклинания. Почти как животное, запертое в клетке, точно выставленное публике на потеху. Только вот никто не смеялся.
Копоть забилась в ноздри, а сама я была до нитки искупана в чьей-то крови. Я ничего не видела перед собой до этого момента. Теперь же отчётливо услышала его судорожный выдох, полный такого искреннего облегчения, что становилось страшно. Словно Данте и сам не верил, что меня удастся вернуть.
И тут меня прошибло: что такого я могла сделать, что даже
Склизкий ком из гари и отвращения к себе застрял в горле. Но последнее, что я помнила, – это громкий пульс в висках, голос Матери в темноте и ослепительный гнев, сжёгший моё «я» до развевающегося на ветру пепелища.
Только вот люди это зрелище явно никогда не забудут.
Те самые, что все эти месяцы делили со мной кров и быт. Они теперь смотрели, как мы с магом медленно опускались на землю, щедро усыпанную трупами и залитую свежей, рубиновой кровью.
Горожане несмело выходили из уцелевших домов и смотрели на нас. В их глазах не было ни радости, ни облегчения, только чистый, первобытный страх.
Я его знала. Я выросла с ним под боком. Я пила его с молоком матери, которая снова и снова пыталась меня убить.
И даже когда меня настигала дрожь отката, та самая, что прокатывалась по всем ведьмам, как солёный хлыст, стоило им пренебречь гранью собственного резерва, я всё равно не могла не замечать эти взгляды людей: их тихую, липкую ненависть.
Женщина в толпе, с лицом, надтреснутым от ужаса, первой высказала вслух общую мысль:
– Так она ведьма!
И то, как крепко прижал меня к себе спиной маг, говорило мне одно: мне стоило испугаться этого обвинения. Ведь что мне орки, если истинную угрозу в этом мире всегда несли в первую очередь сами люди? Здесь можно было бы долго спорить, кто из нас был кровожаднее.
– Да не простая ведьма, а чёрная… Видела синий огонь на её пальцах? Явно проклятая девка, не иначе, – вторила ей уже осмелевшая толпа.
И, выхватывая эти фразы из гущи голосов, я заметила выбежавшего из переулка старосту. Он нёсся с мечом наперевес, а изумрудные глаза сияли яростью и решимостью, на которую был способен не каждый.
Я видела, как он пытался отыскать истину в хаосе, но вокруг было слишком много крови. Слишком много страха. И слишком много тех, кто жаждал мести.
– И что вы тут столпились? Посевы горят на южных полях! Живо все туда. Никто не пойдёт по домам, пока мы не потушим весь огонь! – громогласно рявкнул он на быстро притихшую толпу так, чтобы услышали все.
И под этим твёрдым взглядом ни один из мужчин не осмелился возразить. А вот женщина – вполне.
– Шон, да эта девка, с которой твой сын якшался, ведьмой оказалась! Что же, мы бросим эту дрянь без присмотра?
И было видно, как слова эти ударили по ничего не знающему старосте. Первая его реакция – неверие. Он лишь фыркнул пренебрежительно и громче прикрикнул на всех, чтобы поторапливались.
Только когда он убедился, что большинство, недовольно бурча себе под нос, но всё же двинулись на подмогу к окраине, чтобы тушить пожар, он наконец выцепил среди толпы нас с Данте.
Двигаясь к нам неспешно, староста задумчиво и оценочно скользнул по мне взглядом. Но, казалось, рука мага на моей талии смущала его куда больше, чем мои собственные руки, обагрённые кровью. И он сделал свои выводы из увиденного, не желая разбираться во всём досконально:
– Если это правда, то лучше вам двоим уйти. Сегодня же… А если ты, Адель, решишь остаться – будь готова к суду. Даже если это всё ошибка, тот факт, что именно из-за тебя пришли в нашу деревню орки, когда не смогли купить у контрабандистов оружие, кажется бесспорным. Поэтому…
Староста сделал весомую паузу, молча глядя в мои заледеневшие от шока глаза. И человек, с которым я играла в шахматы зимними вечерами, который доверил мне обучение младшего сына, а его старшему я прикрывала тылы на охоте всю зиму, теперь смотрел на меня как на вшивую собаку, которую по глупости приютили в доме.