Елизавета Девитт – Бегущая от Тьмы (страница 18)

– На самом деле думала, будет хуже… – всё же смущённо призналась я, тайком наслаждаясь ароматом его духов. Чтобы успокоиться, я пыталась угадать состав, перебирая в памяти все известные мне комбинации, но тщетно. Такой аромат, казалось, нельзя было запереть в бутылке.

– Что ты знаешь о ритуале Становления?

И его якобы лёгкий вопрос заставил меня серьёзно задуматься, пока он нёс меня к реке. Не просто к воде, а к истоку. Туда, где начиналось всё. В то самое место, где меня однажды должна была поглотить стихия, но почему-то пощадила. Приняла как свою и спасла. Тьма лишь знала зачем.

– Мать говорила, что этот день раскроет мою истинную силу. Что, если я не смогу удержать её, сгорю изнутри… Но не волнуйся. Я использую лес, чтобы он помог. Он должен мне даже слишком многое, – поделилась я с магом сокровенным, даже не думая о том, почему не хотела ничего скрывать.

Это ведь всё ещё был тот мой мальчишка из снов. Только плечи стали шире, а чёрные глаза сияли на порядок ярче.

Данте осторожно опустил меня на мягкий покров трав, но наши взгляды пересеклись и высекли огни. Его глаза – внимательные, мрачные, но он контрастно, солнечно улыбнулся, когда произнёс:

– Не бойся. Никто сегодня не умрёт. И лес тебе не понадобится. Я сам помогу тебе пройти сквозь это. Ложись. Сейчас для тебя важно только одно – расслабиться и прочувствовать всё, что скрыто в тебе.

Я опустилась на землю не по команде, а потому что не смогла иначе. Усталость стекала по костям, становилась тяжелее дыхания. Как будто земля сама тянула, прижимала к себе, словно мать, – насильно, с тоскливой нежностью, которую не выбираешь.

Лес дышал вокруг – хрипло, влажно, затаённо, – и казалось, что с каждым вдохом его дыхание всё больше сливалось с моим. Где-то за ветвями ивы притаилась Тьма. Я не видела её, но чувствовала: Она ждала момента, когда я закрою глаза и окажусь на грани.

А рядом со мной сидел маг. Его глубокий голос был моим проводником, почти убаюкивающим меня:

– Слушай своё сердце, ладно? Будет страшно. Возможно, больно, если начнёшь сопротивляться… Но, если позволишь ей стать частью тебя, быть может, тебе это даже понравится.

Я слушала, хоть и не понимала, но всё равно медленно расслаблялась и заставляла себя довериться его словам. Слишком многое ведь во мне уже кипело и пульсировало. Всё моё существо будто медленно выходило за пределы тела, а кожа становилась клеткой, которая не справлялась с давлением изнутри.

Тьма, некогда спрятанная глубоко в недрах души, сейчас ревела, как разъярённый зверь, и рвалась наружу. Я растворялась в ней всё больше с каждой секундой, пока даже голос Данте не исчез.

Я ушла в себя – в эту чёрную воронку, что затягивала меня, как омут. Там не было ничего, кроме моих чувств. Их оказалось так много, что впору было бы захлебнуться.

Старые обиды, что мучили меня по сей день. Робкие надежды на будущее, хрупкие, как весенний лёд. И раздирающий душу страх, который напоминал, откуда я была родом на самом деле. Всё это горело синим, необузданным пламенем, которое могло меня либо превознести, либо уничтожить в один короткий, неощутимый для человечества миг.

Между небом и землёй, между простой девчонкой и могущественной ведьмой, между прошлым и будущим – я парила в зыбкой пустоте. И в этом горении было нечто возвышенное, почти сладкое. Трепет, который, должно быть, испытывала бабочка вмиг, когда огонь касался её крыльев.

И я сдалась.

Я позволила пламени поглотить меня. Больше не сопротивлялась. Не просила пощады. Если судьба решила, что я должна сгореть – то пусть это хотя бы произойдёт красиво.

Вот только я не сгорела. Я стала пламенем.

Тьма внутри больше не терзала меня, не стремилась разорвать на части. Наоборот – нежно, почти ласково, она струилась по венам, вплеталась в дыхание и ластилась к ладоням, как голодный, доверчивый зверёныш.

В этой короткой вспышке наслаждения я поняла: всё сделала правильно. И больше не боялась ничего: ни смерти, ни боли, ни последствий.

Зря.

Я не была готова к тому, что, вспыхнув ярко, вдруг сама стану маяком в ночи. Тем самым, что привлекал к себе тех, кто давно погас.

На пике осознания, когда душа должна была обрести равновесие, в мой Тонкий мир проникло нечто чужое, будто мерзкая пиявка, затаившаяся в тихом пруду.

Я не сразу поняла, что произошло – просто мир вдруг перестал быть моим.

Чужой запах – мертвенный, прогнивший – ударил мне в лицо. А удар о невидимую стену оказался не столько болезненным, сколько оглушающим. Я не понимала, что произошло и почему всё вдруг оставалось таким же эфемерным, но при этом – до ужаса реальным.

Когтистая ладонь, что крепко сжала моё горло и удержала на месте, ощущалась физически так же чётко, как и то, что я услышала после:

– Вот и попалась птичка в клетку.

Чёрная безликая субстанция не говорила – она утробно прорычала эту фразу так, что всё моё внутреннее «я» вмиг сжалось от пронзившего меня страха. Будь у меня возможность, я бы закричала, забилась бы в её руках, но всё, что я могла, – это молча смотреть и содрогаться только от одной мысли: что будет дальше?

Она пришла за мной.

Моя Мать. Мёртвая, но не ушедшая. Сгнившая, но всё ещё прекрасная. И теперь Она обвивала меня, как корни ядовитого дерева, питаясь моей силой, моей слабостью, моим успешно прошедшим Становлением.

Мать никогда не любила убивать быстро. Она искренне наслаждалась каждой секундой чужих мучений, как истинный ценитель, смаковавший трагедию до последнего акта. И именно жертвой в этой постановке я оказалась для неё сейчас. Вновь.

Я чувствовала её дыхание – липкое, гниющее, ледяное, словно до того, как меня поймать, ей всё же пришлось приложить немало сил. Оно окутывало меня, пронизывало кости.

Но я знала: она больше не видела пред собой не дочь. Я – долг, испорченный эксперимент и горькое ра-зо-ча-ро-ва-ни-е. И теперь Она вернулась, чтобы напомнить, кем я должна была стать.

Мой внутренний кокон – синее пламя, что так щедро разгорелось, – больше не защищал. Он уже пульсировал, словно сердце, зажатое в острых когтях. Сожми – и меня не стало бы.

Жаль, что сопротивление ей никогда не имело никакого смысла. Я могла лишь беспомощно трепыхаться, точно задыхающаяся рыба на берегу, и дрожать – но не от страха, а от осознания: Мать ждала этого момента. И теперь Она собиралась смаковать его, как лучшее из дорогих вин, пока не высосет из меня всё до последней капли.

– Я ждала тебя, дочь моя.

Голос её звучал как ветер, что гулял по могильным холмам. Он вибрировал где-то внутри грудной клетки, в самом сердце – там, где обитал первобытный ужас. Я знала: если отвечу, то сойду с ума.

– Ты же не думала, что я позволю тебе скрываться от меня целую вечность? Знаешь ведь, глупая, что Тьма всегда жила и в тебе. Моя дочь… Моя ошибка.

И спорить было бессмысленно. Передо мной стояла не та, что когда-то называлась моей матерью. Тьма выела её личность до костей, оставив лишь эту уродливо-бесплотную форму с выжженной душой, исковерканной волей и глазами-пропастями, в которые взглянешь однажды – и больше не будешь прежней.

Я понимала: несмотря на устрашающую оболочку, Она всё равно оставалась лишь пешкой в руках истинно тёмной силы. И плевать, что эта пешка дошла до конца и стала королевой, – суть её оставалась прежней.

Увы, я для собственной Матери была просто браком в партии созданных ею тварей: слишком упрямой, чтобы сдохнуть вовремя.

– Как же много в тебе Тьмы, дитя моё. Моё отражение. И потому я понимаю, почему Она выбрала именно тебя своей жертвой, – в её хрипловато-рычащем тоне, со вкусом смерти на губах, почти чувствовалось мнимое сожаление о том, что Она собиралась сделать дальше. – Но ты же понимаешь, всё это не будет бесцельно. Твоя сила останется во мне напоминанием о том, что иногда приходится жертвовать теми, кто дорог, ради высшей цели.

И не знаю, то ли от осознания неминуемой гибели, то ли от фальшивой философии, в которой предательство подавалось как необходимость, но я всё же ухмыльнулась нагло и по-звериному.

Даже здесь, в мире, где не было ни кожи, ни дыхания – только сгусток пустоты и Тьмы, что дышала внутри меня, – я всё равно нашла в себе силы для ответа. Одного взгляда пылающих от презрения топазовых глаз оказалось достаточно, чтобы моё мнение о ней прозвучало без слов и стало огненной плетью, хлестнувшей по её гордости.

Этого хватило для того, чтобы из спокойной, зияющей пустотой Тьмы со всех сторон начали выползать тени-щупальца, которые обещали растерзать душу на части в следующие минуты. Часы. Годы.

– Ты никогда бы не поняла меня, – вкрадчиво прошипела Она. – Ведь я всеми силами старалась уберечь тебя от той боли, что приходит с разбитым сердцем. Это ведь худшее из страданий, знаешь? Но, к счастью, этой боли ты никогда не узнаешь. Так что можешь считать это… последним актом милосердия.

И Она почти звучала искренне – в той мере, в какой бездушная тварь могла звучать искренне. Но закончить театральную тираду Тьма не успела. Сбившись на полуслове, Она застыла. И я поняла: то, что произошло дальше, потрясло её не меньше, чем меня.

Просто в одну секунду, посреди этой пустоты, мы оказались не одни.

В воздухе вдруг что-то изменилось. Неуловимо, но неоспоримо. Сначала – как лёгкий треск под кожей. Затем – настоящий ток, что пропитал пространство. Осколки молний, застывшие в небытии. Неслышимый гром.