Елена Жарикова – Печкины сказки (страница 2)
Полезла малая в погреб за репой да за картошкой – а там из тьмы погребной кто-то неведомый горящими глазами глядит, не перемигнет. Струхнула Танюшка – да вон наверх подалась. Отдышалась от страху, а что делать – как овощи-коренья доставать? Дома никого, только Метла ворчливая да Умывальник бренчливый, а из тех, кто поживее – Таракашечка малой да Сверчок-немолчок, золотой смычок.
– Сверчушка-братушка, ты тут?
Вылез Сверчок-немолчок из-за печки, смычок оправил:
– Звала, Танюшка?
– Братушка Сверчок, там в подполе кто-то страшный сидит, глаза огнём горят.
– Испужалась, родимая? Не иначе домовой-соседко дает о себе знать, голоден, вот и зыркает. А так он ничего, смирнай.
– Чем же покормить его, чтобы он не таращил глазюки-то?
– Да вот щец-то сваришь – и поставь ему в плошке. Уж он в полное довольство придёт.
– А коли не угожу?
– Стараться будем.
Вот и стал Сверчок-немолчок помогать Танюшке: то золоты одёжи с лука снимает, а то сушёны грибы замачивает. Упарились оба: хлопотно дело. Однако ж и матушка-Печка пособляет: квашеную капустку порубленную с морковью и репой тушит-томит, коренья с грибами отваривает… Щаной дух-то по избе поплыл да густеть стал – хоть ложкой его ешь.
– Готово ли? – Сверчок спрашивает.
– Пущай ещё потомится, густей да наваристей станет…
Уже и бабка стара и дедушка Анисим вернулись, дровишек лесных да хворосту воз привезли, зашли в избу – не надивятся: какие щи духовитые удались! Однако тож не хотят домового-соседку обидеть – ему первому плошку налили: угостись, чуда неведома! Плошечку в погреб спустили, поставили.
Наутро проверили – чиста плошка-то! Угодили-таки домовому-соседушке! Больше он их понапрасну не тревожил: так только, погудит в трубе зимним временем, порой веничек уронит, мышей под полом всполошит…
А ежели опять глазья горящие в темноте покажет – так разуважат его как-нито, свой ведь.
Сказка пятая
Как Белый лось всех от снежного плена спас
Танюшка-егоза на Маслену неделю так с гор укаталась, что к вечеру квёлая стала, сидит на лавке и в бабкин платок кутается.
Сверчок-немолчок тотчас из щели выглянул: «Никак хворать вздумала, сердешная?» Бабка Анисья захлопотала, порушку собрала: сухой малины с липовым медом кипяточком залила, настояла и пить Танюшке дала. Потом малую на печь отправила да строго наказала: пятки в шерстяных носках прижимать к горячим кирпичам, сколь терпенья будет. Тогда хворь как рукой сымет.
И слышит сквозь жаркую дрёму Танюшка: то ли котейко в подпечке мурлычет, то ли Печка-матушка новую сказку говорит.
– Проснулись мы как-то зимним временем, а во двор никак – двери открыть не можем, замело напрочь. Толкнули раз и другой – нет, никак не подается дверь, крепко, видать, снегом припёрло. День да ночь снежило, а потом вьюжило – света белого не видать! В полночь глухо ухнуло что-то, ровно тяжесть кака рухнула – и утихло.
Дедко кумекать стал, как выбираться во двор. Поднялся в сенях по лесенке на чердак, к слуховому окну подобрался. Видит: ветром свалило березу старую у крыльца, она и выход перегородила. Да и снегу невпроворот. Поди ж ты, кака оказия!
Почесал дедко в затылке, ушанку покрепче нахлобучил, тулупчик плотнее подвязал… Да и ухнул сверху, через слуховое окно – прямо в снежное море, в сугробища! Отчаянный, а ведь годов много.
Утонул дедко в снежном море, забарахтался. Хоть и по самые брови снегу – к крыльцу подобрался. Пробует березу тягать – та ни с места, здоровущая. Пилить надо и сучья рубить, тогда отодвинуть лесину можно. Отчаялся дед, присел на ствол поваленный передохнуть, глядь: через заборные колья, что едва из-под снега глядят, чуда белая перемахивает, тонкими ногами в снегу вязнет, а брюхом широким по сугробу скользит. Экое диво! Во всю жизнь дедко такова не видал: идет на него Белый лось огромадной величины, бородой сугроба касается. Слыхал он от деда своего, что водится чудной зверь в их лесу – снежно-белый лось, да сам в такое не верил. А Лосина тем временем по снегу словно проплыл – прямиком к деду! – главу могучую в ствол упер, толкнул – и отбросил ствол берёзовый на сажени три. Дедко старой и ахнуть не успел – как зверя и след простыл! Только позёмка снежная по сугробу закурилась.
Протёр дедко глаза, взял деревянный скребок и ну снег расчищать! Через малое время уже и двери в дом открыть получилось. Да только бабка деда просмеяла: «Какой еще такой Белый лось! Совсем заврался старой! Почудилось тебе!»
А дед с тех самых пор в лесу кормушки для лосей поставил – в благодарность, значит.
Сказка шестая.
Как Танюшка с бабкой Анисьей травы целебные собирали.
– Бабаня, когда уже травы собирать пойдём? – Танюшка бабку за подол который день теребит.
– Вот погоди, дожжи пройдут, вёдро станет, созреют травушки, в самый сок войдут – тогда и пойдем. Ты ж моя помога главная! Годи еще пару дней.
И правда – через пару деньков землю высушило, ночью вызвездило, так ясно и хорошо стало. Бабка Анисья две корзины из кладовой достала, малую Танюшке дала.
– Ручонки-то вымой, платок чистой надень и лапоточки покрепше – весь день ходить будем. Матушке-Печке поклонись перед тем, как порог переступить, она нас благословит, чтобы каждая собранная травка впрок пошла, целебную силу явила.
Танюшка всё как следует сделала.
Идут они лесной тропинкой, бабка на любимое место правится, там у неё в глубине леса деляна-поляна любимая, заветное место, где травы, значит, берет.
Идут-приближаются, как вдруг Танюшка говорит:
– Чёй-то, бабань, гарью больно тянет. Как с горелого места.
Бабка разок-другой шагнула, густоту кустовую раскинула:
– Ахти, леший тя в бок куси! Палестинку-то мою травяную пожег кто-то!
Вышли на полянку заветную, а она вся черным-чернёшенька, погорела вся. Посередь поляны остов обгорелый могучего древа.
– Бабань, то не люди, это в грозу дерево молоньей зажгло, вот вся полянка и погорела. На что кручинишься, разве трав мало кругом – еще найдём-соберём.
Бабка головой качает, но соглашается. Вышли к речке. Вдоль по бережку иван-чай веселыми всполохами играет. Собрали старая да малая листья и соцветия. Отдохнуть присели на поваленное дерево, глядь – душица там и сям сиреневыми цветочками блазнится.
Там донника пучок навязали, зверобой не забыли, пижму тож уважили и шишечек можжевельника собрали.
Полны корзинки домой приволокли. Печка-матушка довольна: теперь по избе такой травный дух пойдет: какие травы на чердаке развесят, там сквозняку больше, какие-то плоды на поду, в малом жару сушить станут. По всей избе волны запахов поплывут.
Бабка вечером, когда печь выдыхала натопленное тепло, под подмела-вычистила, решёта частые на под постелила и травы-ягоды туда ровным слоем рассыпала. Иные травки пучками на веревке развесила близ печи, а больший сбор на чердак, там всегда сухо и сквозняк, самое то для сушки. Танюшка только глаза прикрыла – и чует, какой дивный дух – колыбельный, многотравный – полнит дом, голову дурманит: чабрец, и мята, и душица, и пижма медовая – словно лес целебной силой дохнул в избу да и остался здесь.
А Матушка-печка, вдыхая лесные травы, новые сказки придумывала.
Сказка седьмая.
Как дедко старой за грибами ходил
Пошел дед Анисим с утра по грибы – и пропал. Должён был к обеду явиться, а его и к вечеру нет. Уже и сумерки на кусты пали, и солнышко погасло за синей горой – нет деда.
Переполошились-спохватились, растревожились все домашние: Печка-матушка охает, бабка Анисья горючие проливает, Танюшка слёзки роняет… Не бывало такого, чтобы дед днями где-то пропадал, тем более грибы-то – вот они, полшага от порога: лисички хитрющие в траве перемигиваются, боровик гордо маячит, сыроежка весёлая в лукошко просится. И, словно как на ярмарке, мухоморы голоногие безбоязненно торчат скоморошьими шляпами – не берёт их никто, вот и развелось шутов гороховых!
Аукали-звали дедку до самой потеми, окрестный лес обошли, излазили – нету родимого. Уже и осенняя ночь кусты заволокла, и дождь-скороход по листам зашлепал, непроглядь – где искать?
Старуха совсем пригорюнилась, платок слезьми измочила. А Танюшка около Печки-матушки совет собрала. Сверчок-немолчок из-за печи вылез, Тараканишко усиками шевелит – соображает, Умывальник носиком брякнул:
– Ну, родимые, какие будут ваши соображения?
– Рассветет – тогда и пойдем искать! – отозвалась Метла из своего угла.
– Ему ж тоже ночью и страшно, и холодно, – охнула Печка.
– Сверчушка-братушка, а нет ли у тебя в друзьях проводника какого – чтобы лес знал?
Сверчок-немолчок почистил смычок, так и сяк покумекал…
– Есть! Есть у меня народец такой, что хоть ночью сырой и в непогодь в лесу дорогу знают.
– Кто ж такие?
– Тетушка Сова, пестра голова, да кумовья-светляки, расторопные смельчаки!
– Оно конечно, добрая рать, но и мои угольки горящие с собой возьмите, фонарь керосиновый да пирогов подовых не забудьте: дедко-то голодный плутает, – прибавила Печка-матушка.
Тотчас снарядились на поиски: в мешок заплечный пирогов с капустой положили и угольков из печи не забыли, в малый горшочек прямо из печи накидали, и старый керосиновый фонарь тож взяли. Танюшка в теплый бабкин платок закуталась.
Бабка на печи от устали и печали уснула, ее будить не стали, конечно, так оставили – дом беречь. Умывальник, понятно дело, тож дома остался, и Таракашечка малой – само собой, а вот Метла на какой-то грех увязалась. И пущай, не жалко!