Елена Хаецкая – За Синей рекой (страница 62)
– За что? – спросила Марион. – Это несправедливо!
– Вот именно! – подхватила Кадаушка. – Что он им сделал, такой несчастненький? Он же мухи не обидит! И на доброту отзывчивый. Я его молоком кормить пыталась, он, правда, кушать еще не может – слабенький… Но смотрит так преданно!
– За что? – протянул Гугуница. – Объясняю просто и доходчиво. Этот рыдалец, – он кивнул на тень, – тут как живой упрек. Мол, что же вы творите, добытчики?! Огнедум-то страшными делами ворочает. Будто мы не в курсе! Слушок такой и раньше шел. А теперь – вот, полное и стопроцентное доказательство. И чем он его так, хотелось бы знать? Ядом или радиоактивно?
– А еще бывает промывание ума, – быстро вставила Кадаушка.
Не обращая на нее внимания, бригадир с горечью продолжал:
– А мы с этим Огнедумом еще какие-то «добрососедские отношения» поддерживаем! Оно нам, конечно, выгодно, да разве на одной только выгоде мир стоит? Вот вам и проблема: то ли отдать этого начальству, то ли предъявить добытчикам и потребовать, чтобы традиционные отношения с Огнедумом были пересмотрены. Радикально… – И он опять устало зевнул.
– Я им его не отдам! – заявила Кадаушка. – Вот пусть что хотят со мной делают! Он такой доверчивый, такой беззащитный…
Тень повара между тем во все глаза глядела на Людвига, раскачивалась из стороны в сторону и завывала.
– А помните теней, которые охотились на тень оленя? – заговорила Мэгг Морриган. Все обернулись к ней. – Они не выглядели так ужасно, так… безнадежно.
– Интересная проблема, – согласился Штранден. – И вполне возможно, что у нее есть очень простое решение.
– Проще не бывает, – сказал Людвиг. – Он находился почти в самом эпицентре несчастья. А те охотники – как и я, к примеру, – на краю. Их меньше задело. Приблизительно как барсуков… Бедный мой Иоганн! Какие ты готовил, бывало, суфле из паприкосов! Какие ростбифы! А гуппелькаки – их-то ты помнишь? Фаршированные, в скляре и по-охотничьи!
– Значит, и король… – начала Марион, но не смогла договорить. У нее разом онемели пальцы на руках и ногах, едва только она попыталась представить себе, какая же участь постигла короля Ольгерда. Ведь это он, несчастный Ольгерд, принял на себя главный удар Огнедума! Марион всхлипнула, чувствуя, как погружается в черную пучину.
Тут из платьев показалось перекошенное лицо графа Мирко.
– Играй! – крикнул он Гловачу.
Лютнист в ужасе затряс волосами:
– Я не могу!
Мирко заскрежетал зубами:
– Пан Борживой!
Старый рыцарь из Сливиц чуть встрепенулся – он как-то раскис, утонув в бессмысленных, изъязвляющих душу воспоминаниях.
– Пан Борживой! Велите ему играть! Прикажите, сударь!
– Как я прикажу? – вяло спросил Борживой. – Музыка должна быть в сердце, а коли ее там нет…
Одним хищным движением Мирко переместился к Гловачу и показал лютнисту отражение его собственного носа в длинном кинжале.
– Пой, – зашипел молодой граф.
Гловач осторожно провел по струнам. Лютня отозвалась нехотя и глухо. Гловач скучно вывел: «На лугу, лугу зеленом…»
– Пой что-нибудь старое, – сказал Людвиг. – Совсем старое. «В долине реки Одинокой три феи гуляючи шли…» – эту знаешь?
– Приблизительно, – сказал Гловач. И запел, фальшивя и спотыкаясь на каждой строке.
Тень перестала завывать. Начала прислушиваться.
– Ой! – сказала Кадаушка и быстро вытащила из-под книг толстую тетрадку в замусоленном сером переплете. Она сунула тетрадку Марион и зашептала ей в самое ухо: – Перепишешь мне слова?
– Какие слова? – удивилась Марион.
Кадаушка перелистала перед ней тетрадку. Страницы оказались густо исписаны разными почерками и разрисованы цветами и красавицами в причудливых нарядах.
– Видишь? Тут разные песни и стихи – какие нравятся…
Гловач закончил петь про фей и с отвращением прокашлялся.
– Не могу я, – повторил он.
– Теперь «Прекрасный цветок приколола к груди», – безжалостно приказал Людвиг.
Гловач устремил жалобный взгляд на Борживоя, но тот лишь безвольно повел плечами. Гловач снова запел. Мирко сверкал глазами, зубами и кинжалом.
– Я потом попрошу Гловача, – шепнула Марион Кадаушке. – Он тебе десять тетрадок испишет.
– Не обмани! – сказала Кадаушка и вздохнула мечтательно и жадно.
Тень Иоганна Шмутце безмолвно внимала пению. Затем – в силу своей искаженной природы – принялась тихонько вторить: «…и белой рукою она… устами прижалась к устам… и только цветок в будуаре один…»
– Еще! – сказал Мирко, когда песня закончилась. – Давай веселую.
завел Гловач уже менее мрачно. Лютня по-прежнему фальшивила, однако все же не так отчаянно.
Песня влекла за собою тень повара, и тот подпевал, подпевал – страдая, с трудом. Язык словно бы отказывался участвовать в песенке, однако та же самая сила, что некогда предала Иоганна Шмутце в полную власть уныния и лишила его собственной воли, сейчас вымогала у него следующие слова:
Третья песня пошла еще легче. Припев
исполняли все хором. Кадаушка при этом хлопала себя по коленям.
С тенью явно происходили изменения. Она перестала корчиться и ерзать по полу, словно в погоне за собственным ускользающим телом. Лицо больше не расплывалось – утвердилось в постоянстве. Правая рука стала менее прозрачной, чем левая. И пел Иоганн Шмутце, повар его величества, попадая в такт и почти не сбиваясь. Во время исполнения пятой или шестой песни он вдруг произнес:
– Ваше сиятельство!
И пал головою на руки сидящего рядом Людвига.
Все разом замолчали. Людвиг неловко положил ладонь на макушку повара.
– У меня есть конфеты! – вспомнила Кадаушка. – Кто хочет?
Никто не отозвался.
Гловач произвел бессмысленный проигрыш и дал лютне отдых.
Брат Дубрава тихо сказал:
– Душно. Можно открыть окно?
– Шумно будет, – пояснила Кадаушка. – Разговаривать не сможем из-за грохота.
Брат Дубрава покорился, задышав часто и мелко.
– Ты хоть понимаешь, что сейчас произошло? – спросила Кадаушку Гиацинта и указала подбородком на тень Иоганна Шмутце.