Дэн Браун – Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (страница 803)

Стулья крепятся к столам на расстоянии, призванном предотвратить долгое сидение, и щель слишком узкая, чтобы драматически упасть на сиденье. Тем не менее Руби удается протиснуться туда с силой, которая передает всю глубину ее эмоций.

– Я купила тебе бигмак, картошку фри и ванильный коктейль, – говорю я примирительным тоном.

Она отказывается смотреть на меня. Разворачивает свой бургер и съедает его за три полных отвращения укуса. Жует будто волк, пожирающий беспомощного ягненка, и так усердно всасывает свой коктейль, что багровеет от усилий. Ее передергивает, потому что коктейль слишком холодный, и она с грохотом ставит напиток на поднос. Затем снимает крышку и начинает макать картошку фри в остатки. Боже. До чего только люди не додумаются.

– Блин, она мне врала, – говорит Руби.

Спасибо, Клэр. Предоставь мне разбираться с твоей дочерью, ну конечно же. Мы же всегда были так близки.

Я добавляю сахар в свой двойной эспрессо и делаю глоток. Он чуть теплый, а зерно сожжено перегретым паром, но это кофе. Еще один такой, и, надеюсь, я смогу дожить до обеда. Мне очень хочется закурить. Прошло почти шестнадцать часов. Тем, кто не курит, меня не понять.

– Они все мне врали, – говорит она. – Неудивительно, что она держала меня дома, как ненормальную, притворяясь, что делает это для моего блага. В чем был смысл? В чем, вашу мать, смысл? Они действительно думали, что я не узнаю? Я же не собираюсь сидеть дома вечно.

Она как принцесса из сказки. Король изолировал ее от мира, так как не хотел, чтобы она наткнулась на какого-нибудь козла. Или типа того.

– Я думаю, все гораздо сложнее, – рискую начать я.

– И слышать не хочу.

– Она очень любит тебя.

– Я тебя умоляю.

Она возвращается к своей картошке, отправляя в рот дольку за долькой, как бумагу в измельчитель, и я на время признаю свое поражение. Потягиваю кофе и жду, что будет дальше. Руби не та трепетная лань, какой я себе ее представляла по пути в дом Клэр. Я думала, что буду ангелом милосердия, сияющим добродетелью, раскрывающим секреты, утирающим слезы, утешающим в объятиях. Амазонки не претендуют на тот же уровень сочувствия, что и изнеженные люди. Им положено дарить утешение, а не искать его. Похоже, Руби хорошо усвоила уроки.

– Это все большая сраная ложь, – говорит она. – Когда я вернусь домой, я снесу этот алтарь целиком. Знаешь, каково это – смотреть на него каждый день? Она так приторно говорит о нем. Это Коко, Коко, Коко, а я держу рот на замке, потому что… Не знаю. Я даже не знаю почему. Она лжет мне, а я из кожи вон лезу, чтобы защитить ее. У меня не было ни одного дня рождения, который был бы только моим. За двенадцать лет ни одного, который бы не закончился ее рыданиями над тортом. И каждое лето испорчено, потому что я знаю, что она снова впадет в траур, и я думала… о, черт. По крайней мере, раньше я считала, что это из-за того, что Коко умерла. А теперь я просто буду смотреть на мать и думать: «Почему? Зачем ты мне врешь?»

Думаю, что на самом деле все гораздо хуже. Клэр ждала ребенка, который никогда не вернется домой, и поддерживала эту простенькую ложь, потому что какая-то часть ее души знала, что он никогда не вернется. Не могу представить ничего горше этого. Я всегда удивлялась, как Шон умудряется так спокойно с этим жить. Думаю, мужчины просто другие. Я понимаю, почему она лгала Руби, когда та была еще слишком мала, чтобы понять все сложности, но это время давно прошло, и теперь они обе оказались в ловушке. Общественность в своей бесконечной мудрости говорила о ее матери черт-те что, а Руби не с кем было поговорить. Нужно успокоить ее, прежде чем они с матерью снова встретятся. Если Клэр выяснит, что Руби все это знала, все это время, будучи одна в музее Коко, она захочет умереть. Я бы захотела. Я бы хотела умереть каждый день с момента ее исчезновения.

– Мне жаль, Руби, – говорю я.

– А тебе чего жаль? – спрашивает она с подозрением. – Что ты сделала?

– Это нечестно. Ты же знаешь, что «мне жаль» не всегда означает вину.

– О, точно, значит, это сочувствие. Везет же мне.

Она доедает картошку, комкает картонную коробку и кидает ее на поднос. Смотрит на меня, вставляя соломинку обратно в крышку своего молочного коктейля, и пьет.

– Ты так и не рассказала мне, что произошло, – говорит она. – Твою версию. Не чью-то еще.

– Хорошо. Но мы продолжим на улице. Мне нужно покурить.

Мы выносим наши напитки на парковку и садимся на бугорок голой земли, покрытой сосновыми иголками, пока я скручиваю сигарету. О да, за то время, что я курю, я повидала множество роскошных местечек.

– Когда они пришли будить вас к завтраку в понедельник утром, ты крепко спала в кровати, а Коко исчезла, – говорю я ей.

– Вот так просто?

– В заборе была дыра. Мы с Инди нашли ее в четверг днем, когда папа оставил нас на улице, залезли внутрь и искупались. Наверное, она была там все лето. Даже у моря люди не могут устоять перед соблазном неохраняемого бассейна. Думаю, половина подростков в округе знала, что она там есть. И замок на двери патио был сломан. Никаких отпечатков пальцев. Ну, кроме отпечатков пальцев всех, кто присутствовал там на выходных, а еще уборщиков, и строителей, и рабочих, но их всех вычеркнули из списка подозреваемых, и после этого не осталось никаких улик. Ни ДНК, ни каких-либо следов. Похоже было… что она как будто растворилась в воздухе.

– И я не проснулась?

Я качаю головой. Закуриваю сигарету, пью кофе, и на короткое время мир обретает гармонию.

– Где все были? Я не могу понять. Как они могли ничего не слышать? Если бы кто-то вломился в дом, он наверняка поднял бы адский шум?

– Я не знаю, Руби. Возможно, замок уже был сломан. Никто не помнит, был ли он заперт, когда они приехали. Если никто не проверял его перед тем, как повернуть ключ, то, вероятно, казалось, что ты отпираешь и запираешь его, хотя на самом деле ничего не происходило.

– И внизу больше никто не спал?

– Там была радионяня, – говорю я.

– И они ничего не слышали?

Боже, это звучит ужасно. Это и есть ужасно. Они заслужили все, что о них писали в газетах. Что за люди так поступают? Наверняка он тоже принял снотворное, хотя никогда в этом не признавался. Он не услышал радионяню, потому что отсыпался после выходных в компании красного вина и бог знает чего еще.

– Там был только папа. Твоя мама уехала домой в субботу вечером – ну, точнее, очень рано утром в воскресенье. Я думаю, они поссорились, хотя официальная версия гласит, что она собиралась уехать, потому что ей с понедельника нужно было заняться наймом новой няни.

– Так она оставила меня с этими людьми?

– Она оставила тебя с твоим отцом. В этом нет ничего необычного, Руби. Ты сейчас рассуждаешь как газетчики.

– В чем-то они правы, – угрюмо произносит она.

Я не могу на нее сердиться. Люди, не имеющие к произошедшему никакого отношения, тоже повторяли это снова и снова. Если каждый, кто когда-либо покупал Mirror, имеет право выразить свое мнение, то, видит бог, у Руби это право есть.

– Знаешь что? У вас были прекрасные выходные. Чудесные. Мороженое, ракушки, замки из песка, купание и все, что так любят дети. Мы вместе ходили на пляж. Ты помнишь это, да? Про медузу? И так было все выходные. Ты прекрасно провела время. Тебе нужно это помнить. Вы с Коко были очень счастливы в ваши последние выходные вместе. Тебе нужно это помнить.

– Я не помню, – говорит Руби. – Не помню. Я ничего не помню. Я даже не помню ее, вообще. Совсем. Я вижу ее фото каждый день, но я не помню, какой она была.

Она вдруг выглядит ужасающе несчастной.

– Я бы хотела помнить, – говорит она.

Глава 21

– Шон, я что-то не уверена. Это как-то неправильно.

– О боже, – говорит Шон и кладет свой конец матраса, готовясь к ссоре. – Опять начинается.

– Но я…

Его лицо краснеет, как всегда бывает, когда он чувствует приближение боя. Она никогда не сможет привыкнуть к этой перемене в обаятельном мужчине, который души в ней не чаял. Но, конечно, она никогда не перечила ему до того, как вышла за него замуж.

– Да, ты, ты, ты. Всегда ты, не так ли? Ты никогда не думала, что в мире могут быть и другие люди?

Старая, как мир, история. Когда Шону кажется, что он не сможет добиться своего, обвинения выплескиваются из него просто потоком: «Ты такая эгоистка. Ты никогда не думаешь о том, что могу хотеть я? Ты разрушаешь мою жизнь. Ты притворялась кем-то совершенно другим. Я бы никогда не женился на тебе, если бы знал, какая ты на самом деле».

– Но, Шон, – слабо протестует она, – они всего лишь маленькие дети!

Их размолвки всегда проходят одинаково. Он хочет чего-то, а если она указывает на недостатки этого чего-то, он тут же впадает в детство. Огромный ребенок брыкается и кричит «ненавижу» Противной Мамочке. С годами она стала отступать, по возможности избегать конфликтов, но ее разочарование все время выливается в пассивную агрессию. Она слышит собственный обиженный голос, произносящий: «Да делай ты, что хочешь, как обычно», – и презирает саму себя. В конце концов, пассивная агрессия – это все равно агрессия. Только более жалкая версия.

– О, конечно, – говорит Шон. – Все эти годы в медицинской школе – ничто на фоне твоего трехлетнего опыта материнства. Думаешь, Джимми дал бы их своим собственным детям, если бы это было опасно? Серьезно?