Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 8)

– Что ж, сынки, глядите.

Мы собрались вокруг небольшого куста, склонившись к самой земле. Нино встал на колени и не шевелился, Сепо горбился, постукивая ногой, я сел на корточки рядом с Сервано. Старый управляющий взял секатор и бережно обхватил побег. Аккуратный косой срез – отмеренный годами опыта. Внутри лоза была масляно-белой и свежей. Мы всё ждали…

От волнения у меня потемнело в глазах, и я вспомнил, как однажды уже встречал первый плач. Это было давно, за пару лет до смерти матери. Мне было не больше десяти. Отец с матерью повели нас смотреть на слёзы пробуждения лозы – для них это был особый ритуал. Нино сидел у матери на руках, широко распахнув свои карие и наивные, как у оленёнка, глаза, а Сепо бегал вокруг и дёргал мать за юбку, пытаясь привлечь к себе её внимание. Я же, стараясь подражать отцу, всё повторял за ним. Он встал перед лозой на колени и поклонился ей. Я сделал то же самое.

– К земле нужно относиться с уважением и заботой, сын, мы кормим её – она нас. Она всё чувствует, как и мы, но знает намного больше. Она поймёт, если ты не вложишь в неё душу – и ответит тебе тем же. Запомни, верность – семье, душа – земле. Запомнил, сын?

– Запомнил.

Где-то сзади заплакал Нино – Сепо ущипнул его за пятку, но это был ещё не тот плач, который мы так ждали. Мать что-то говорила им своим мягким голосом. Сейчас я уже не мог его вспомнить… Отец взял мою руку и опустил на землю, накрыв сверху своей. Земля была влажной и тёплой, а рука отца шершавой и твёрдой. Мы молча смотрели на небольшой срез, затаив дыхание, и тогда…

– Пошла! – крикнул Нино. Даже Сепо, демонстративно вертящийся по сторонам, резво припал к кусту.

Из единственного глаза, налившись, капнула слеза и сразу впиталась в рыхлую землю. Немного погодя, лениво собралась и капнула ещё одна, а за ней ещё…

– Вот она, лоза наша, плачет, радуется своему пробуждению, да встрече с вами. Пробудилась душа, да теперь будет расти и крепнуть.

Сервано высморкался в большой белый платок, который всегда лежал в кармане его жилетки. Я знал, что для него это событие имело особое значение, уходящее в самые корни его жизни и мироздания. Даже если бы захотел, я не смог бы понять всю полноту этих чувств и важность традиций, но и сам ощутил необъяснимый трепет где-то глубоко-глубоко внутри. Вероятно, в самих клетках моей крови.

На вкус первый плач был как тёплый весенний день с лёгкой сладостью давно забытого детства.

Я возвращался с моей утренней прогулки, чтобы застать регулярную зарядку Нино под абрикосовым деревом и дымящего с балкона Сепо. Мы не общались и в основном избегали друг друга, за исключением необходимой совместной работы, но что-то удерживало нас в этом негласном утреннем ритуале. Так дикие звери знакомятся друг с другом – привыкают к образу, запаху, занятому пространству рядом со своей скорлупкой. Да, мы братья, но я понятия не имел, как себя с ними вести. Наверное, именно потому, что мы братья. Я всегда спокойно вёл непринужденные беседы, заводил знакомства и говорил ни о чём, легкомысленно смеялся с ничего не значащими для меня людьми. То есть со всеми, кого знал. Ну, может, кроме Ларки…

Пусть Нино и Сепо тоже были для меня двумя незнакомцами, но… Даже не знаю. В детстве мы не были особо дружны, ругались и дрались из-за любой мелочи. Но после смерти матери словно потеряли ту единственную кровную связь, что скрепляла нас вместе. Драки не прекратились, но появилось нечто другое, более разрушительное и окончательно разъединившее нас. Пренебрежение. Наверное, так каждый из нас пытался справиться с горем, сбежать подальше от боли, себя, воспоминаний и так переменившегося отца… Наверное. Я уже и не помню.

Может поэтому я так боялся сделать первый шаг. Думаю, мне всё же хотелось его сделать, но я боялся снова встретить это страшное явление, которое, плотно вцепившись, жило вместе со мной и не покидало все эти годы. Боялся встретить в том единственном теплящемся глубоко в памяти уголке, где когда-то был счастлив. И в тех лицах, которые… В общем, неважно. Я ещё плохо понимал, что чувствую.

Пока что мы просто были насильно сведенные наследством исполнители последней воли Маврана Капули. Человека, из-за которого всё и произошло. Человека, ненависть к которому была единственным, что нас ещё объединяло. Нашего отца. Всё наше родство умерло вместе с матерью.

Я проходил мимо теплиц, когда услышал сдавленный стон. Я огляделся, но никого поблизости не было – только восходящее солнце медленно ползло по блестящим стенкам прозрачных куполов. Может, мне показалось… Звук повторился. Я, медленно ступая по ещё влажной траве, стал обходить строения, следуя за невидимой нитью чьего-то присутствия. Кажется, звук исходил из дальней теплицы – раньше там содержались наши розы. Я потоптался у двери, прислушиваясь и не решаясь войти. Всё же не хотелось быть злостным нарушителем чьего-то интимного уединения. Кто-то жалостно всхлипнул. Я отворил дверь – пусть даже моё предположение верно, по крайней мере один из участников сего мероприятия явно не прочь его завершить.

Внутри, в дальнем углу между горшков сидела Фируж, прижав колени к подбородку и закусив ладонь. Её лицо было сковано болью, а металл больших чёрных глаз расплавился и стекал горячими каплями по смуглым щекам. Я замялся. Она меня не замечала. Я несколько раз открыл рот, как выброшенная на берег рыба, но звука не появилось. Да что же со мной такое? Не в первый раз передо мной была плачущая девушка, но видеть Фируж, всегда гордую и несгибаемую, такой уязвимой, было одновременно и страшно, и обнадёживающе. В её каменных стенах тоже есть бреши…

Я тихо подошёл, опустился рядом на корточки и аккуратно положил руку на её крепкое плечо. Она вздрогнула и уставилась на меня влажными глазами. Испуг быстро сменился недоумением, а затем нескрываемой ненавистью. Я мигом почувствовал себя килограммов на десять тяжелее.

– Прости, я не хотел мешать. Просто услышал, как кто-то… И решил проверить, – стараясь сохранить спокойствие, начал я, но Фируж молчала, плотно сжав губы. – У тебя что-то случилось? Может, я могу помочь?

Её молчание начало давить. Я убрал руку и поднялся. Она продолжала смотреть перед собой туда, где только что было моё лицо. Видимо, я случайно увидел ту грань, которая до того принадлежала лишь ей. Мне стало неловко от того, что я невольно смаковал этот момент. Словно именно я первым достиг того заветного приза, так тщательно спрятанного в крепости её натуры. Пусть даже взглянул на него одним глазком. Я упрекнул себя и, скомкав и запихнув эти мысли подальше, решил оставить её одну, чего она явно добивалась. Уже перешагивая через порожек, я обернулся и сказал:

– Знаешь, я никогда не считал слёзы проявлением слабости. Как по мне, только по-настоящему смелый человек может поделиться с миром своей болью.

Дверь уже закрывалась за мной, когда послышался её низкий голос:

– И потому мужчины считают, что слёзы ниже их достоинства и есть лишь проявление женских капризов.

Я оторопел. Вообще-то, я так вовсе не считал. Ну, наверное, почти…

– Вообще-то, я так вовсе не считаю. Я же рос с Нино, а он плакал и над засохшими цветами, и под синевой неба, – сказал я, засунув голову обратно. Я говорил чистейшую правду. – Даже однажды видел, как плачет Сепо, правда, кажется, тогда ему Нино на ногу уронил полено…

– А ты?

– Я?

– Ты сам когда плакал?

Я задумался. Должно же было быть в моей жизни что-то, что заставило моё сердце выжать из себя хоть несколько слёз. Я не помнил… А вспомнить было важно, я чувствовал это. Отчего-то я ощутил знойную сухость внутри – будто в душе сплошная пустыня.

Фируж молча ждала, продолжая тупо глядеть перед собой.

– Когда мама заболела, – сказало моё сердце, опережая разум. И это тоже было правдой. Нет, не когда она умерла, не на похоронах… Нет. А именно тогда, когда понял, что всё неотвратимо изменится. Когда начал забывать цвет её мягкого голоса. Когда видел потерянность и непонимание ещё маленьких братьев. Когда слышал перешёптывания работников и собирал их сочувственные взгляды. Когда увидел глаза отца, потемневшие на несколько оттенков и переставшие меня различать. Именно тогда, где-то в тени апельсиновых деревьев, моя душа расплескалась солёными каплями и с тех пор так и не могла наполниться. Но этого я уже не сказал.

Я стоял перед открытой дверью, и солнечный свет, пробившись через крышу белым теплом, погладил меня по щеке. Во рту был горьковатый привкус земли и печали. Так странно… Не думал, что когда-либо про это вспомню.

– Тётя умерла.

Я не сразу понял, где и с кем нахожусь. В углу, сжавшись на полу, по-прежнему сидела Фируж. Она отвернулась от меня и спрятала голову в сложенные на коленях руки. Её смоляно-чёрные волосы рассыпались по плечам и спадали до самого пола.

Я молча подошёл и тоже сел на пол – не слишком близко, боясь снова обжечься, но так, чтобы она чувствовала моё присутствие. Любые слова были бы слишком громкими для этих хрупких мгновений тишины. Да и пытаться что-то вытянуть и Фируж без её желания было невозможно – в этом я уже успел убедиться.

– С ней удар случился четыре года назад. С тех пор нехорошо было.

Кажется, я начинал понимать. На оголённый локоть Фируж села божья коровка. На каждом её крыле было по четыре точки.