Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 7)

Но вчера что-то поменялось. Мы впервые – после изнурительного дня, когда нужно было удобрить все наши розы, – ужинали не молча. Первым начал, кажется, Сепо. Он почертился, что это первый и последний раз, когда он имеет дело с цветами. Нино был задумчив, но, несмотря на его любовь к прекрасному, всё же признал изнурительность этой рутины. Моё тело взвыло им в унисон. Так мы и провели ужин. Ведь что может быть более объединяющим, чем совместное нытьё по поводу несправедливости судьбы.

А потом, излив друг на друга всё негодование, вновь разошлись.

Были и другие положительные перемены – Арануш временно нас покинула, и мне сразу стало легче дышать. Сервано потребовалась её помощь в принятии важных решений по делам винодельни. Пусть она и была обычной работницей, но знала винодельню с самого её основания. Именно она была той девчушкой на фотографии – об этом я догадался сам.

Сервано мы почти не видели, а если видели, сердце моё наливалось печалью. Пока наследство находилось в подвешенном состоянии, вся тяжесть управления оставалась целиком и полностью на нём, и, несмотря на опыт и выслугу лет, ему не хватало твёрдости и смелости полноценно занять место отца. А сейчас предстояло отнюдь не простое решение – собирать ли в этом сезоне виноград или нет. Он, было, даже попытался обсудить это со мной, но что я мог ему сказать? Промямлил что-то невразумительное… Я видел огорчение и потерянность в его глазах, но не знал, как помочь. Я – не мой отец. Мне приходилось часто повторять это в прошлом, и приходится впредь.

Мы видели Фируж. Она приходила на виноградник, когда заканчивала свою работу в теплицах. Проверяла, подсказывала, приносила кувшины с водой, а пару раз даже черешню или шелковицу, которые уже начали плодоносить. Это было самое вкусное из всего, что я когда-либо ел.

Нам даже удалось узнать о ней побольше. В основном, она говорила с Нино, но и мне иногда отвечала, если я решался задать прямой вопрос. А вот Сепо своей нелепой шуткой, похоже, навсегда вычеркнул себя из её мироздания. Фируж Фазиру было двадцать пять и на винодельне она работала уже четыре года – до того она росла с тёткой в соседней деревне, пока мать зарабатывала здесь деньги. Про своего отца она ничего не знала, а мать рассказывать отказывалась.

– Думаю, просто подцепила кого-то, когда в межсезонье в город ездила. – День рождения у Фируж был в октябре. – Верила, небось, что брюхатую-то он её отсюда увезёт. А тот, вероятно, только штаны снимать и горазд был. То, что для детей двое нужны, это ваша порода быстро забывает.

По осуждающему тону Фируж было понятно, что отношения у них с матерью не самые тёплые. Оно и понятно – матерью Арануш была лишь номинально. Зато о тётке Фируж говорила с искренним уважением и любовью.

– А тебе никогда не хотелось уехать? Побывать, там, в разных местах? – уже посмелее спрашивал Нино, но глаза всё же на Фируж не поднимал.

– А почему ты думаешь, что все непременно хотят уехать? Может, кому-то такая жизнь по душе?

– А-э, да, прости… Наверное, да…

– К тому же, не все готовы вот так взять и бросить свою семью. – Фируж тряхнула своей длинной косой. Я не мог оторвать глаз.

Я смотрел, как она закатывает пышные рукава своей рубашки, перебирает листья ловкими пальцами, выгибает смоляно-чёрную бровь или отряхивает руки о повязанный на круглых бёдрах платок. Из-за этого я постоянно отставал в своей части работы, а потому ей приходилось подходить и отчитывать меня. Я был только рад. Она недоуменно встряхивала своей головой так, что её серьги начинали звенеть, и принималась заново мне объяснять, как и что я должен делать. Как бы мне не нравилось её присутствие, нужно с этим заканчивать, иначе она непременно подумает, что я умственно отсталый. Братья уж точно недовольно поглядывали на меня как на идиота.

Но и я, в свою очередь, не мог не заметить их интереса к девушке. Вряд ли это поможет нам с ними сблизиться… Нет, у меня не было каких-либо намерений насчет неё. Я всего-навсего дышал её смуглой кожей и согревался в огне чёрных глаз. Она настолько отличалась от женщин, которых я знал в городе, будто была другого вида. Они появлялись и исчезали, не оставляя во мне ничего, а она… Я не мог понять, что происходит в моих голове и животе. Не то, чтобы раньше я подобного не чувствовал. Я словно не чувствовал совсем. Словно впервые унюхал аромат гранатового сока, когда всю жизнь пил пресную воду.

Срок моего двухнедельного отпуска закончился ещё две недели назад. Я бы и не вспомнил об этом, если бы мой телефон не взорвался у меня в руках, когда я поехал в магазин за продуктами для дома – Сервано одолжил мне свою машину. На винодельне связи считай, что не было, кроме как по телефонному кабелю в кабинете отца и у Сервано. В доме такой тоже был, но видимо давно не работал. Зачем он был отцу…

Около пятидесяти сообщений и пропущенных звонков. От начальства с выражением гневного недовольства – пусть я и был мало чего значащей деталью огромного механизма, у нас не было принято даже уходить вовремя с работы, а уважительных причин для отгула не существовало вовсе. От пары коллег – из любопытства. От приятелей, с семейной парой которых мы встречались раз в два месяца за бранчем и обменивались мнениями о работе, погоде и политике, – скорее из вежливости, нежели искренних переживаний. И от Ларки.

Я ответил всем в схожей краткой форме. Я снова ничего не чувствовал. Казалось бы, любой человек, проработав в компании 5 лет и дослужившись до менеджера среднего звена, должен раздумывать над увольнением и переживать по поводу своего будущего дольше пары минут. Мне было всё равно. Казалось бы, любой человек, об исчезновении которого беспокоятся близкие люди, должен ощущать тепло их заботы и быть счастлив развеять переживания. У меня внутри было пусто. Я вспомнил про мешки с песком…

Жизнь на винодельне… Я так от неё отвык. После смерти матери только и думал о том, как бы поскорее уехать, – отношения с братьями не складывались, захолустье душило, а присутствие отца давило своей суровостью. Но сейчас всё стало иначе. Да, эти стены ещё хранили его тень, но то была лишь тень. Да, жизнь эта полна забот, пота, грязи под ногтями и больных мышц, склок из-за пустяков и бессмысленных препирательств, вездесущего зноя и дрожи под пронзительным взглядом чёрных глаз… Но это жизнь. И дело, за которое я переживал. Может, потому что на кону стояла кругленькая сумма, которая теперь мне, как безработному, была ещё более мила, а может, и нет. Мы с братьями были дикими псами, которые только пробовали принюхиваться друг к другу. Может, из-за необходимости постоянного соседства, а может, и нет. Я и сам пока многого не понимал. Но то, что понять хотел, уже было чем-то новым.

Я размышлял, пока рулил по узкой извилистой дороге, бегущей вдоль бескрайних полей и виноградников нашей долины, что простирается до самых горбатых гор. Они, словно дремлющие великаны, ограждали нас от бед и серости внешнего мира. Нино был прав – горы тут, пожалуй, какие-то другие. Но притом, каким бы закрытым, тихим и отчуждённым не был этот маленький мир, сейчас он казался больше всего остального – внешнего мира. Как это возможно?

Я, таща тяжёлые пакеты, поднялся по ступеням. Дремавшая на крыльце Лале взглянула на меня утомлёнными жизнью глазами. Эти глаза видели уже слишком много солнца – оно в них почти не отражалось. И всё же они ещё хранили его тепло. Эти глаза, эти горшки и ступени, и даже черепица на крыше. Я навалился плечом на парадную дверь, которая с трудом, словно проверяя меня, впустила в свои объятья. Вот он, этот мир и уют…

– Поди-ка сюда, сейчас я тебя как по ушам отхлестаю!

– Мавеби, простите, я же просто…

– Просто он! Писульки свои в моей посуде вздумал полоскать! Я сейчас как задам…

– Так кисти же просто…

– Ай, гад ты цветочный!

Гомон разносился откуда-то со стороны кухни. Меня же не было от силы часа полтора…

– А тебе не по ушам, так по заду тресну! В доме курить нельзя!

– Да где здесь вообще, чёрт возьми, курить можно?

– Отдай это сюда! Это тебе не пепельница!

– Тарелка, пепельница, какая к чёрту…

– Это же керамика ручной работы! С традиционной росписью! Поганцы вы эдакие! Вот Мавран-бато вам трёпку бы задал…

Началась новая песня – то был душераздирающий свист текстиля. В ответ слышались разноголосые и вполне искренние «ай» и топот улепётывающих ног.

– Я дома… – мой голос утонул в нечленораздельном хоре криков и грохоте бьющейся посуды.

Глава 5. Плач

– Сейчас, сынки, всё и понятно будет. Даст лоза вино, али не задалось в этом сезоне…

Мы и не думали, что проверка нашей судьбы наступит так скоро. Первая неделя апреля и первая обрезка лозы после зимы – немного позже, чем обычно, но и лоза у нас молодая, особая. Первый срез и первая капля сока – вот он, первый плач. А если лоза не заплачет…

– А что произойдёт, если лоза не заплачет? – Нино, кажется, боялся даже вздохнуть, как бы не повредить куст, у которого мы стояли.

– Ежели лоза наша не заплачет, значит и корни её за зиму повредились, и не жить лозе нашей, да вину не быть. Нет плача – нет вина.

– Так чё, может мы ей треснем хорошенечко? Заревёт волком мигом. – Мы решили просто не обращать внимания. Сепо, недовольный тем, что его шутку не оценили, фыркнул и провёл рукой по волосам, которые всегда лежали в идеальной блестящей укладке.