Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 5)
– Это какой-то другой сорт? Но почему раньше его не сажали? – неуверенно спросил Нино.
– Глядите, как есть, сынки. Это и есть колыбель виноградника нашего. Первые лозы Капули были посажены здесь. Впервые здесь были они выращены, собраны и дали вино «Душа Капули». – Я, кажется, начинал понимать. – А потом… Потом не велел Мавран-бато использовать землю эту. Отговаривал я его – и солнце тут, и почва богатая, пригорок растёт вона как – ну благодать. Нет, велел Мавран-бато оставить участок.
– А это тогда что тут растёт? – спросил Сепо.
– А это лоза особая, молодая. Её Мавран-бато в питомнике самолично стал растить, вскоре после вашего отъезда-то… – Сервано снял кепку и промокнул ей лицо. – А ровнёхонько четыре года назад высадить тут велел. Я, знать, диву дал, но уж спорить не стал. За землёй-то, хоть и не растили ничего, уход был прилежный. Как знал Мавран-бато… В самую зрелость лоза в этом сезоне войдёт.
– Значит эта лоза просто моложе? Поэтому отличается? – Нино.
– В том числе, а как же. Лоза же как человек – пока молодая, капризная, непостоянная, а что повзрослее – умудрённая, спокойная. Лозе в нашем винограднике уже скоро ровнёхонько тридцать лет стукнет.
Ого…
– Да и выращена эта лоза по-особому. Из неё лишь «Душу Капули» получить можно, хоть и сорт один, да подход разный…
– Хоть сажать ничего не придётся. И на том спасибо, – Сепо прервал готового пуститься в новые рассуждения о выращивании винограда управляющего.
– Нет, – неожиданно для всех сказал я, – придётся.
Они все смотрели на меня – Сервано с умилением и гордостью, братья с недоверием и недоумением.
– Я, конечно, братец, в вине не мастак, но наслышан, что для него виноград нужен. Виноград вон есть. Чего ещё не хватает-то?
Сепо продолжал скептически буравить меня. На секунду я засомневался, но собрался, увидев короткий подбадривающий кивок Сервано. Пусть умом я не сильно отличаюсь, но что читаю – запоминаю.
– Цветов.
Глава 3. Роза
– Э-э, чё? – Сепо, кто же ещё.
– Rosa di Sulia, – эхом отозвался Нино.
Мы с Сервано одновременно кивнули.
– А нахрена для вина розы-то? Если скажешь, что для красивого букетика на столе, клянусь, я тебя ударю. – Я охотно верил его словам.
Мы шли по направлению к теплицам, которые располагались недалеко от винодельни рядом с помещениями для работников. Дом Сервано был там же. Я перебирал в голове осадок полученных недавно знаний, однако он ещё был слишком свеж и не успел усвоиться. Но старый управляющий уже успел перехватить лекторскую трибуну.
– Цветок, Сепо-бато, это добрый сосед лозы. Пусть вкуса-то вину и не прибавляет, но всё ж пользу приносит – то опылителей привлекает, али вредителей отпугивает. Розы, вот, на болезнь указать могут упреждающе. А ещё глаз радуют…
– Ба-а… – протянул Сепо. – И что, без этого не обойтись?
– Э-э, роза эта особенная. Другой такой нигде не сыщите. Бутончики наливные, бархатистые, словно полный бокал самой «Души Капули». Сорт-то этот с лозой вместе и выведен был, да и посажен в первый же год. Дружат они, любятся. Без него «Душа Капули» и не выйдет.
– Значит это просто бессмысленная традиция, – заключил Сепо.
– Но очень красивая традиция, – добавил Нино. – Роза сама по себе есть символ любви и преданности.
– Как знать, сынки, может, и просто традиция, а может, и непросто… – Сервано лукаво подмигнул нам. Мы как раз приблизились к теплицам, поблёскивающим прозрачными боками на солнце, и зданиям из песочно-красного камня.
– Работников-то после смерти Маврана-бато поубавилось, но всё ж кто-то да остался. Кто – из преданности, кто – потому как податься боле некуда. А тут им и работа, и жильё. Ну уж вы-то, молодцы такие, управитесь и так. Саженцы Rosa di Sulia, – Сервано говорил это с какой-то нежностью, словно о возлюбленной, – по велению Маврана-бато были взращены, ухожены. Их, стало быть, никак не позже этой недели надобно в почву пересадить.
Мы внимали, словно школьники перед экзаменом. Сервано, продолжая рассказывать, расхаживал между помещениями – куда заглядывал, проверяя саженцы и уже взрослые растения – работники тут выращивали ещё и овощи с фруктами – где поправлял горшки или подкручивал краны. Во всём прослеживались отточенные с годами движения, которые он совершал, не сознавая.
– Но и помощников вам дам. Арануш-дзирва за розами-то следила, вам и укажет, как правильно высадить следует. Она-то тут ещё девчушкой подрабатывала малой, ещё с первых годов винодельни. Всё как надо знает, стало быть.
Сервано покричал, но его сипловатый голос затерялся среди пустующих помещений. Похоже, действительно почти никого не осталось. Я почувствовал себя брошенным ребёнком на развалинах покинутого города.
Дверь одной из теплиц распахнулась, и из неё вышла девушка. Нет, не вышла, выплыла – её широкие бёдра, обёрнутые сочно-оранжевой юбкой, качались как лодка на прибрежных волнах. Она была достаточно высока и пышна, чёрная густая коса опускалась до пояса, а в ушах блестели крупные серьги, похожие на монетки. У меня ещё сильнее пересохло во рту и свело стопы. Чем ближе она подходила, тем сильнее мне в нос и мозг вбивался запах мускуса, травы и солнца. Голова слегка закружилась.
– А-а, Фируж-умра[1], все овощи полила?
В загорелых, крепких руках девушки была лейка с длинным узким носиком, как у цапли.
– Это, сынки, Фируж-умра – работает, помогает виноград собирать и за саженцами ухаживать. А это сынки Маврана-бато домой воротились, дело наше продолжать будут.
Девушка – Фируж – стояла, отвернувшись к винограднику высоко поднятой головой, так что мы видели только её профиль. Челюсть слегка выдающаяся, нос длинный, с горбинкой, губы плотно сжаты. При упоминании её имени щёки у неё стали гранатового цвета. Она медленно повернулась к нам и, вскинув голову ещё выше, вперилась в меня чёрными глазищами. Внутри у меня всё сжалось. Словно протяни к ней руку – откусит. Меня это отчего-то приятно взбудоражило. В городе такую бы назвали дикой цыганкой. Я откровенно пялился.
Она молча протянула каждому из нас руку, глядя прямо в глаза, как дикий зверь на соперника. Рукопожатие крепкое, горячее. У меня по спине заплясали капельки пота.
– Фируж-умра, а мать твоя где? Нужно нашим бато розу показать.
– Маме-е-е. – Голос низкий, твёрдый. На вкус как горький апельсин. У меня пробежали мурашки по шее.
Громко хлопнув дверью, из одного из зданий вышла женщина. Я невольно вскинул брови. Если эта девушка была лодкой, то её мать скорее боевым крейсером.
– Арануш-дзирва! Ты посмотри, кто воротился! То же наследнички наши, сами сынки Капули явились дело отцовское продолжать. – Сервано показывал нас словно призовой скот на ярмарке. Нино смущённо улыбался, Сепо комично выкатывал грудь, я не знал, куда деть руки.
Арануш что-то ворковала и наигранно-приторно смеялась. Теперь я вспомнил, что видел её несколько раз в детстве. Она часто ходила рядом с отцом и так же пластмассово улыбалась. Её взгляд надолго задержался на мне – она потрепала меня за щёку своей пухлой рукой с ярко-красными ногтями и подмигнула. От этого у меня внутри всё скисло.
– А какие красавчики-то выросли, ты погляди на них. Эдак как же нам веселее будет, вино слаще. – Она снова захихикала.
А вот Фируж до моего отъезда тут точно не было. Я бы запомнил… Они с матерью так сильно отличались. Наверное, в них можно было бы разглядеть какое-то мимолётное сходство, не будь Арануш так густо накрашена. В офисе это посчитали бы дурным тоном. Её такие же длинные и чёрные – хотя и не такие густые, как у дочери, – волосы были распущены, и она постоянно их перебирала или накручивала на палец. Рядом с Арануш я чувствовал себя неуютно. Рядом с Фируж было жарко.
– Дочка, ты закончила с помидорами? Тогда иди займись гранатовыми деревьями.
Фируж стояла отстранённо, снова отвернувшись от нас. Она лишь коротко глянула на мать и молча ушла. Я невольно провожал взглядом её походку.
– Никто не верит, что это моя дочь – ведь мы выглядим совершенно как сёстры, – заговорщицки подмигивая, сказала нам Арануш, направляясь в сторону дальней теплицы.
– Видать это те же, кто не верит, что Земля круглая, – тихо пробубнил Сепо. Мы прыснули.
Нас провели по здоровенной – почти как футбольное поле – теплице. Вокруг во все стороны расползался селекционный оазис. Ароматы уже пробудившихся после зимы растений сплетались и плясали в весенней духоте. Если бы зелёный цвет был запахом – то пах бы именно так. Арануш то и дело что-то кокетливо нам говорила, оборачиваясь и улыбаясь. Её широкие, сильно раскачивающиеся бёдра постоянно задевали густо посаженные вдоль узкой деревянной дорожки саженцы и ростки. Мы, одурманенные, дошли до конца и на обратной стороне вышли насквозь и перешли в теплицу поменьше. Почти как в морском бое.
– Вот она, розочка наша, – самодовольно сказала Арануш.
Перед нами в одинаковых глиняных горшках стояло несколько десятков саженцев. Их тёмно-изумрудные стебли казались такими тонкими и хрупкими, словно готовы рассыпаться от одного прикосновения.
– Мы с дочкой с самой осени этих тюток лелеем. Благодаря нам такие выросли.
Арануш продолжала щебетать, грубо щипля маленькие листочки. Мне почему-то стало противно от того, что роз касается её вульгарность. Хотелось их как-то защитить, укрыть. А потом я представил, как Фируж, наклоняясь, трепетно поливает и подрезает саженцы, её щёки багровеют в тон будущих бутонов, рот слегка приоткрывается и дыхание мягко опускается на листья… Мне так захотелось понюхать эти розы, но до их цветения было ещё, кажется, несколько месяцев.