Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 23)

– Ну да, что такое? – ответил я.

– Зайдём на винодельню, это там.

Когда мы подошли, братья попросили меня подождать снаружи. Вскоре они вышли, заговорщицки переглядываясь. Я заметил, что Нино держит руки за спиной. Что происходит?

– Что происходит? – спросил я, потому что братья продолжали мяться.

– Ну-у, мы тут приготовили тебе подарок на день рождения… – начал Нино.

– Это всё Нино придумал. Его идея, – перебил Сепо. Тот смущённо опустил взгляд.

– В общем, мы хотели вручить его тебе в конце праздника, но как-то всё не было удачного момента, а потом ты ушёл, а потом… Сам знаешь… – Нино скосился на Сепо, который, неловко улыбнувшись, почесал затылок. – Так вот, это тебе.

Нино вытащил то, что прятал за спиной, и протянул мне двумя руками какую-то книжку. Она была довольно большой и увесистой, в тёмно-бордовом кожаном переплёте. На обложке были выбиты два позолоченных дерева, сплетающих свои кроны, а края окаймляла лоза. Названия не было. Я удивлённо посмотрел на братьев.

– Это альбом… Туда… туда можно вставлять фотографии или какие-то памятные предметы, а ещё записывать свои мысли… – пояснил Нино.

Я открыл альбом и пролистал. Страницы были приятного кремового цвета. На первой было место для имени владельца и даты. Я долго смотрел на неё, размышляя… Я не сразу заметил, что братья затихли в ожидании.

– Это круто, спасибо, – наконец вымолвил я.

– Правда нравится? – всматриваясь в моё лицо, спросил Нино.

– Да, правда.

– Вот и хорошо. – Просветлел он. – И надо будет сделать какие-нибудь фотографии. Кажется, раньше у нас был фотоаппарат…

– Да сомневаюсь, что из него ещё хоть одна птичка сможет вылететь, – вставил Сепо.

– Вообще-то плёночные камеры достаточно долговечны. Особенно механические. Могут и через пятьдесят лет работать, и все птички в них будут живы, – усмехаясь, сказал Нино. Сепо приподнял брови – нечасто нам доводилось видеть, как младший брат ставит кого-то на место. Особенно Сепо.

– Ладно-ладно. Но всё равно мне не слишком улыбается рыться в отцовских вещах. Старик мог выкинуть её давно…

– Ты заведомо мыслишь негативно, а я всё же думаю, если сильно пожелать и верить в лучшее, то…

Я уже не слушал спор братьев. Я вообще ничего не слышал. Мир замолк вокруг меня, затаив дыхание и предвкушая следующий момент моей жизни.

За спинами братьев отворилась дверь, и из здания винодельни выплыла Фируж с ведром, полным грязной воды. Она увидела меня и на секунду замешкалась, но почти сразу отвернулась и пошла выливать ведро в кусты. Я бесцеремонно обошёл Нино и Сепо, продолжавших о чём-то разглагольствовать, и подошёл к Фируж. Только недавно я лелеял момент нашей новой встречи. Дышал, жил им. Возлагал всё своё счастье. А теперь даже не знал, что сказать.

– Э-э… Привет, – только и промямлил я в её спину. Она обернулась, смахивая пот со лба и откидывая косу себе за спину.

– Привет, – сказала она. Я пытался прочитать в её лице какую-то подсказку к тому, как должен себя повести после того, что между нами было, но если она там и была, то такие кроссворды я разгадывать не умел.

– Привет, – снова сказал я, будто истукан.

– Ага, привет, – усмехаясь, ответила она.

– А ты уже вернулась… Сервано сказал, тебя может долго не быть… Что-то с делами о наследстве твоей тёти, – наконец сообразил я.

– Да, вернулась. Всё решилось довольно быстро, я же единоличный наследник. Я боялась, что могут возникнуть проблемы из-за мамы, но она…

В этот миг, неуклонно подчиняясь вселенскому правилу «помяни тучку, вот и дождик», гравий захрустел под грузно шагающей к нам Арануш с корзинкой клубники. Она, заприметив нас, начала бурно размахивать руками и лепетать:

– Ой, мальчики, как приятно вас видеть! Ускользнули, негодники, с праздника, как не по-джентльменски. Ну да что же, молодёжь я не знаю. А мы с дочкой только воротились и сразу за работу. Не хватает нам мужской силы, ой как не хватает. Нужна мне будет помощь мужская вишню собрать. Ну да я уж придумаю, как отблагодарить вас.

Она насильно впихнула в рот Сепо большую красную клубнику, которую держала в своих пухлых пальцах. Тот кисло скривился, пачкая соком бороду, хотя не думаю, что из-за вкуса ягоды. Всё, что здесь росло, было отменно сочным и сладким… Я невольно начал отступать в кусты, но предательская ветка хрустнула под ногой. По-видимому, только теперь Арануш заметила стоящего в стороне меня. Лицо её раскраснелось ещё сильнее.

– Ах, Теурчик, именинничек наш! Вот ты где! Наконец-то мы не разминулись! Всё никак не поймать тебя. Дорогой, ты ведь позабыл у меня свои штаны!

Все уставились на меня. Сепо вскинул бровь даже выше обычного, глаза Нино совсем уж неестественно округлились, а взгляд Фируж стал тяжёлым и непроницаемым. Я же врос в землю с раскрытым ртом. И только Арануш беззаботно хихикала.

– А-э… – И что вообще говорить?

Они продолжали в упор на меня смотреть, а я становился всё меньше и всё тупее. Похоже, вот так и закончится мой так и не начавшийся роман. Да что там роман, моя так и не начавшаяся жизнь! Похоже, единственное, что будет написано в моём новеньком альбоме и на надгробном камне это следующее:

«Умер из-за забытых штанов».

Глава 15. Искупление

Как прекрасно ясное солнечное утро на природе. Как свеж и бодрящ запах травы и тёплой земли. Как славен и лёгок труд в этом оазисе жизни. И как в особенности приятно, что трудиться предстоит не тебе.

В этот день мы собрались засвидетельствовать исполнение предписанного нами же наказания для нашего провинившегося братца. На расстоянии, достаточно безопасном для обонятельных рецепторов, но не слишком далёком, дабы с точностью наблюдать все муки покаяния и подкреплять их глумлениями, стояли я, Нино, Мусаш, который неплохо вжился в новую для себя роль начальника, и Фируж, которую я, совершенно случайно встретив в апельсиновой роще за теплицами, пригласил присоединиться к нашему веселью.

Прелестную картину утреннего пейзажа довершал Сепо, который, обернув лицо платком, таскал двадцатикилограммовые мешки с навозом. Я дал Мусашу полную свободу по распоряжению предоставленной ему рабочей силой, и тот, по-видимому, решил воспользоваться этим в полной мере и закрыть работы на неделю вперёд. Не могу сказать, что как-либо его осуждаю.

Кривясь и чертыхаясь, Сепо скидывал мешки с кузова покосившегося апе и разносил по всему винограднику, куда его посылал Мусаш и куда машине проезд был закрыт. Ну, или куда решили его закрыть. Иначе какой смысл в покаянии?

К чести моего брата, несмотря на все нецензурные слова и вспыхивающие перебранки с усмехающимся в ус Мусашем по поводу необходимости отнести очередной мешок к зарослям дикой ежевики, которые росли у самого дальнего рубежа виноградника, или в заброшенный рассадник осенних цветов, своё наказание он исполнял усердно и добросовестно.

Солнце начинало припекать, и вскоре Сепо скинул футболку и остался в одних приспущенных джинсах и рабочих перчатках – ботинки он снял сразу, объяснив это нежеланием испортить дорогую пару. Его загорелая кожа лоснилась от пота, ещё больше подчёркивая изгибы мышц. Я ревниво начал коситься на Фируж и с кислой злостью отметил её, как мне показалось, особенно внимательный взгляд. А этот навозный денди будто позировал для журнала со списком самых сексуальных огородников года. Я уже пожалел, что позвал её…

Я почувствовал мягкое и тёплое прикосновение к своей руке. Лёгкое пожатие, от которого по телу пробежал ток. Я скосил взгляд и увидел рядом с собой Фируж, которая заразительно хохотала над какой-то из колкостей Нино в сторону уронившего мешок Сепо. Ревность мгновенно растаяла. Кто-кто, а прямая и гордая Фируж, я был уверен, не предаст ни своих, ни чужих чувств. Она не из тех, чьё доверие и благосклонность можно заслужить выпяченными кубиками пресса и чересчур уж большими для такого низенького тела бицепсами. А доверие Фируж, как я давно понял, было краеугольным камнем, к которому, кажется, мне наконец-то удалось прикоснуться.

Меня будто пронзило насквозь. Руки заледенели, в горле пересохло. Я снова вспомнил о ночи, озарённой нашим поцелуем, но эта мысль теперь не столько взбудоражила, сколько привела меня в смятение и страх. Ослеплённый полной уверенностью в моей чистоте перед Ларкой, которая сама открыла мне границы наших отношений, я совсем не задумывался о том, насколько честно поступаю с Фируж. Она ведь и понятия не имела о том, в какой жизненной и романтической ситуации я нахожусь. Я и сам, надо сказать, совершенно про это позабыл, отрезав себя от всего остального мира. Но от этого правда не меняется, ведь так?..

Совесть больно заколола меня изнутри. В животе расползались нити сомнения, а от укора начало подташнивать. Я невольно отстранился подальше от остальных, вероятно, надеясь, что их спины не смогут считать изменения в моём лице. Как же поступить? Рассказать ей всё сейчас означало бы разрушить и тот непрочный фундамент, что возник в наших отношениях. Да, он был пока нетвёрдым, но таким многообещающим основанием для тех солнечных замков, что в лучшие минуты рисовало моё воображение. Нет, расскажу, и всё придётся начинать сначала. Но как можно не рассказать?

Фируж обернулась на меня и пронзила своими чёрными глазами. Она широко улыбалась, её щёки горели. Кто способен добровольно отказаться от этого? Гадкий червь сомнения беспощадно пережёвывал мои органы один за другим. Я не смогу. Не смогу и буду ненавидеть себя за это до тех пор, пока ненависть и совесть не переполнят моё жалкое сознание и не вырвутся наружу неудержимым потоком. И тогда уже будет поздно. Будет ничего не исправить…