Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 21)
Мы вновь водрузились на драндулет Мусаша – один сияя пуще прежнего, а второй браня свою нелёгкую судьбу.
Наконец, мы доехали до высокого склона, где гнездилась та самая остановка, с которой началось наше путешествие домой. Апе ехать в гору отказался, и мы оставили его внизу – дальше он всё равно был бесполезен. Пыхтя и чертыхаясь, мы поднимались.
– Но… зато… зато наверху есть связь. Сможем ему хоть… позвонить, – придыхая, сказал Нино.
– Ага… А телефон-то у тебя с собой есть?
– Не-а… А у тебя?
– Не-а… Да и номера я его… не знаю…
– Я тоже…
Опустив головы, мы поползли дальше.
Почти на самом верху дорога изгибалась, оставляя за собой высокий обрыв – тот, в который чуть не улетела криво примеченная сумка Сепо. Ночь здесь слегка расступалась под ярким светом звёзд и огнём далёких фонарей, которые уходили в сторону городка.
– Фу-ух… Когда спускались, склон не показался настолько крутым… – держась за живот, сказал Нино.
Я думал, какое бы проклятие послать Сепо, когда из темноты послышался голос:
– Ну вы и дуболомы. У вас ушли почти сутки, чтобы меня найти. Вот уж точно, мозги достаются только одному из детей.
Недалеко от дороги, свесив ноги с обрыва и не глядя на нас, сидел Сепо.
Мы с Нино сели по обе стороны от брата и долго молчали. На земле валялась скомканная пустая пачка от сигарет. Ночная прохлада разносила запах холмов и дорожной пыли. Моё похмелье развеялось окончательно. Всего-то стоило…
– А мне кажется, мозгами обделили всё наше поколение Капули. Твои хитровыдуманные схемы сумел распознать даже Сервано, – наконец сказал я. Мы по-прежнему не смотрели друг на друга.
– Да если бы я не знал, какие вы дуболомы, и у меня было бы больше времени, то я бы всё провернул по высшему разряду, что и не подкопаешься, – ответил Сепо.
– Уж не знаю. Не выглядит, будто ты сильно торопился.
В ответ Сепо промолчал и слегка опустил голову.
– Но почему ты не уехал? – спросил Нино.
– Я уехал.
– Но решил вернуться? Мы видели машину, и она явно…
– Да ничего я!.. Я же сказал, что уехал. Но потом подумал, что всё равно на колымаге Сервано не доеду, так что хотел крутануться и кинуть её. А в чёртовом корыте бензин кончился…
– Не подозревал, что у тебя есть совесть. Удивительные вещи творятся… – начал ехидничать я, а в голове уже прикинул, что за прошедшие часы Сепо явно должен был успеть уехать много дальше…
– Ой, заткнись. Если бы я захотел, ни меня, ни машины уже давно бы тут не было.
– Так, получается, ты не захотел? – пытаясь заглянуть в лицо Сепо, донимался Нино, но брат не отвечал.
Мы просидели молча ещё несколько минут. Я снова решился прервать молчание:
– Слушай, неужели с нами так плохо? То есть да, мы не сахар, но мы и не на чаепитие собрались, а на общее дело вроде как сговорились… Да и ты сам та ещё сладкая булка…
Он ухмыльнулся.
– Да я с самого начала говорил, что гнилое это дело. Что бы старый козёл ни задумал, я не хочу в этом участвовать.
– Зачем же ты согласился? И столько работал, чтобы… – залепетал Нино.
– Да не знаю я! – огрызнулся Сепо и поднялся. Мы поднялись вслед за ним.
– Но ведь это всё уже не про отца. А про нас. Про наше будущее, а не прошлое…– сказал я, хоть и понимал, что сам в это не до конца верю.
– Ох-хох! Ты ошибаешься! Всё это про него! Всё это из-за него! Или будешь отрицать, что именно он во всём виноват? Именно он испоганил всю нашу жизнь? – Его глаза сверкали.
– Не буду.
– Вот именно! Всё здесь напоминает о нём, и я это ненавижу. Ненавижу это вино. Ненавижу этот дом. Ненавижу вспоминать наше детство, которого он нас лишил. И ненавижу тебя, за то, что ты нас бросил, как только у тебя появилась возможность!
У меня не было слов. Не было слов в своё оправдание. Где-то глубоко я, должно быть, и чувствовал за эту вину, да только всё не хотел признавать, как сильно это могло повлиять на жизнь братьев. В животе неприятно засосало.
– Но больше всех я ненавижу отца! Этого козла! – Лицо Сепо было искажено болезненной яростью. – Ненавижу за его помешательство на этом чёртовом вине! За то, что не любил нас, что был так строг! За то, что предал маму и нас, предал свою семью ради дурацкого клочка земли. Ненавижу его за то… за то, что позволил ей умереть в этой дыре…
Сепо расхаживал взад-вперёд, уперев руки в бёдра и периодически потирая свою бороду.
– Я не хочу продолжать его наследие. Лучше было бы вообще спалить эту винодельню дотла! Ему назло!
– Отец умер. Ты уже не сможешь сделать ничего ему назло, – со смиренной грустью сказал я. В ответ брат лишь злобно заскрипел зубами.
– Мне кажется, вы оба ошибаетесь… – тихо вставил Нино. Мы резко обернулись на него. Он съёжился под нашими колючими взглядами. – Вы вспоминаете столько плохого, но ведь… ведь было и хорошее. Были игры, было солнце… И была мама.
– Не смей. Не начинай о ней! – сильнее распалился Сепо.
– Но почему? Ведь это место хранит память и о ней. Мы должны о ней вспоминать. Ведь… ведь… ведь мы все по ней очень скучаем…
Сепо подлетел к нам так быстро, что я подумал, он готов ударить. Но он лишь испепелял нас своим взглядом.
– Вам! Это вам, может, и легко вспоминать о ней. – Он больно ткнул каждого из нас в грудь. – Но не мне. Не мне! Теур был с ней дольше всех, а ты и вовсе её толком не помнишь. И только ко мне жизнь была несправедливее всех! А ведь я был с ней ближе вас всех! Именно я родился в её день рождения, именно я сидел целыми днями у её кровати, когда она не могла встать. И какой во всём этом был смысл? Старайся – не старайся, люби – не люби, всем плевать! Всё равно отнимут, всё равно не поймут! Только она меня понимала, только ей я был нужен, нужен такой, какой я есть! Но всё! Её больше нет! Больше нет, и нет больше смысла… во всём этом!
Я долго взирал на Сепо. Мне было незнакомо это лицо. Эти слова. Я и не подозревал, что они жили в нём всё это время. Только сейчас я впервые увидел его. Своего брата. Не тем, каким он хотел казаться, прикрываясь сарказмом и безразличием. Настоящим. Это был он. Маленький мальчик, который боится, что не будет любим за то, какой он есть. Боится не встретить того идеала, которым для него была мать. И потому скрывается за бронёй колких слов, распутства и табачного дыма…
Глядя в перекошенное от гнева и боли лицо брата, я точно знал, что следует сказать.
– Знаешь, мы тоже будем любить тебя, несмотря ни на что. – Мой голос был негромким, но твёрдым. – Каким бы поганцем ты ни был, – для верности добавил я.
Несколько секунд лицо Сепо не покидала гримаса злости – я уже испугался, что он всё-таки сейчас ударит меня. Но тут, наконец, маска упала и громко разбилась о каменистую почву. Он рыдал. Громко и честно. Рыдал у меня на плече, а я крепко обнимал его. Сзади тихо стоял Нино и бережно поглаживал его по спине. У него тоже из глаз текли слёзы. Приятно познакомиться – мой брат Сепо.
Закончив излияния чувств и похлопав друг друга по плечам, мы, не сговариваясь, поплелись вниз.
– Надеюсь, ты понимаешь, что не посмеешь показаться Сервано на глаза, пока всё не вернёшь? – ухмыляясь, сказал я.
– И без тебя, умника, знаю, – процедил Сепо.
– Ну и ещё с тебя будет выполнить одно порученьице для Мусаша… Знаешь, за моральный ущерб.
– Какое такое порученьице?
– А сейчас увидишь.
Мы с Нино, выступив вперёд, обернулись к нему в поклоне с торжественным жестом, словно королевские лакеи, и указали на нашу повозку, набитую до отвала мешками с навозом. Сепо, до чьего носа уже долетели волшебные ароматы, сморщился и изогнул бровь.
– Это ещё чё такое?
– Ваша карета. Присаживайтесь поудобнее, – еле сдерживая смех, проговорил Нино и препроводил брата к кузову.
Места на скамеечке спереди и так с трудом хватало на двоих, а часовая поездка на мешках с навозом казалась прекрасным наказанием для пытавшегося сбежать братца.
– Миледи, прошу, – прекрасно справляясь с ролью пажа, добавил Нино и подал руку Сепо. Я же, гогоча, кинул сумку в пытающегося расчистить себе место в кузове хмурого Сепо, который, поймав её, повалился спиной на мешки. Так, веселясь и периодически выкрикивая разные колкости в сторону брата наподобие «Мягко ли сидится?» мы покатили домой. К чести Сепо, он переносил всё с повинным смирением.
Когда мы поднялись на крыльцо, уже светало. Подойдя к двери, Сепо обернулся на нас и открыл было рот, но сразу закрыл.
– Да. – Поняв его без слов, кивнули мы с Нино. Что было, то было. Это останется между нами.
Мы зашли в дом. Не пройдя и пары метров, Сепо остановился и уставился на что-то, стоящее на комоде. Чуть не влетев в его спину, я ругнулся и обошёл посмотреть, что там такое. На комоде стояла старая чёрно-белая фотография в пыльной рамке. На фотографии в окружении работников стояли отец с матерью, молодые и счастливые. Это была та самая, которую Нино забрал из альбома в первый день. Я обернулся на него.
– Я… я подумал, что хоть какие-то хорошие воспоминания не помешают этому дому… – смущённо проговорил тот.
Сепо долго рассматривал ясные лица на фотографии и, утерев кулаком глаза, поставил её обратно.