Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 18)

В глазах больно защипало, и звёздный свет бережно укрыл мои глаза пеленой. Фируж внимательно слушала и не перебивала. По её лицу было сложно понять, что она думает. Тем лучше, ведь мне не хотелось видеть её жалости. Но хотелось, чтобы она знала. Чтобы поняла.

– А после… После всего он и вовсе вычеркнул её из наших жизней. Ни разу про неё не вспомнил и не заговорил, словно о неудавшемся винтаже, и нам запрещал. Ему было всё равно, что у нас и как, он даже не разговаривал с нами. Всё со своим вином… Со временем мне даже видеть его лицо стало невыносимо, поэтому, когда я смотрю в зеркало, когда слышу комплименты, как я на него похож… В общем, я и сам это знаю, но не хочу, чтобы нас что-то с ним связывало, понимаешь?

– Кому как не мне знать про сожаления о некоторых родственных связях, – сказала Фируж, улыбаясь одними уголками губ. Мысль о кудахтающей кокетке Арануш меня немного развеселила, и я улыбнулся ей в ответ. – Так. То, что ты не твой отец, мы уже выяснили. А кто тогда ты – ты?

– В смысле? – смутился я.

– Вполне простой вопрос. Кто ты? – совсем развеселилась Фируж.

– Я… Ну… – Казалось, моё недоумение только сильнее раззадоривает её. А я и вправду оказался в необъяснимом ступоре. Действительно, что может быть проще? – Не знаю. Как это определить, кто я?

– Я думаю, нас определяют наши желания. Вот чего бы тебе хотелось? О чём мечтаешь?

– Да не знаю я!

– Как можно не знать, о чём ты мечтаешь? – Она вскинула руками.

– Да вот так как-то… А ты-то сама знаешь?

– Ну конечно!

– И о чём же? – Я вперился в неё глазами.

– Я мечтаю… Я мечтаю стать механиком! – выпалила она, поворачиваясь ко мне. Её глаза засияли ещё ярче.

– Что-о? – Такого я точно не ожидал.

– Ну да, а что? Мне так нравятся все эти механизмы, где каждый винтик, каждая деталь важна, независимо от её размера. Нравится, как всё это работает, словно живой организм. Это же почти, считай, что доктор! Но люди мне не так сильно нравятся, как машины.

– И давно у тебя эта мечта? – Я поймал себя на мысли, что почти что ей завидую. Для кого-то это так естественно – иметь мечту. Я почувствовал себя самым бедным из всех бедняков, пусть у меня на горизонте и маячило немаленькое наследство.

– Как-то в детстве я увидела по телевизору программу, в которой находят на свалках машины и творят с ними какие-то чудеса! Меня это тогда так восхитило! Но у нас машины не было… Да и никаких мастерских в округе от деревни тоже.

– Тогда почему же ты не поехала за мечтой?

– Тётю бросать не хотела. Она была для меня, когда я осталась совсем одна, и я должна была отплатить ей тем же. – Фируж перебирала пальцами свою солнечную серьгу, и та тихонько позвякивала.

– А что ты будешь делать теперь? – Я заметно напрягся. Она, увидев мой насупившийся вид, рассмеялась.

– Ну, Сервано уже взял с меня слово доработать этот сезон, так что пока я никуда не денусь. Я всегда держу своё слово, а старика способен обидеть разве что бездушный.

– А когда всё закончится… – Я ещё не до конца понимал, что это «всё» означает. – Что будешь делать тогда?

Фируж мечтательно прикрыла глаза и сложила руки на груди.

– Тогда… Тогда я уеду куда-нибудь к морю, где шум прибоя будит тебя по утрам, а кожа пропитана песком. Буду умываться солёной водой и вплетать в волосы ракушки.

Фируж рассмеялась и заплясала, словно маленький ребёнок. Я поймал её руку и закружил вокруг своей оси. Я представил её струящиеся по плечам чёрные волосы, покрытую песком загорелую кожу и ещё несколько не таких невинных картин, которые могли бы стать главным разворотом любого мужского журнала.

–…и буду плясать на пляже свои дикие танцы во имя Луны… и объедаться рыбными пирогами, пока моя кожа не покроется чешуёй! – продолжала выкрикивать Фируж, а мы всё кружились и хохотали, охваченные необъяснимой эйфорией. А может, всё выпитое вино вконец ударило нам в головы.

Запыхавшиеся, мы упали на траву, и наши груди вздымались до самых звёзд. Я приподнялся и посмотрел на румяное лицо Фируж. Она продолжала улыбаться каким-то своим неведомым мыслям.

– А семья? Ты разве не хочешь найти того, кого будишь любить? – тихо спросил я, усмирив дыхание. Она продолжала собирать взглядом звёзды.

– Думаю, что не хочу себя ни с кем связывать. Парить, что чайка, над принадлежащим лишь мне морем. Вставать свободной и засыпать свободной.

– Знаешь, в последнее время мне всё чаще кажется, что свобода таит одиночество… – прошептал я. Наши взгляды пересеклись, и я увидел все созвездия, что она успела собрать. В её глазах они казались ещё ярче, чем на небе.

– Лишь для тех, кто не знает, как ею воспользоваться, – так же тихо ответила она, и её горячее дыхание коснулось моей щеки.

Мгновение замедлилось. Звёзды затаили мерцание и молча смотрели на нас. Дух будто покинул моё тело, но притом я чувствовал всё острее, чем когда-либо. Я чувствовал покалывание травы. Чувствовал каждый судорожный вдох моего сердца. Я чувствовал раскалённую ладонь и холодный металл браслетов на своей шее. Чувствовал вкус вина и граната на своих губах. Мне казалось, что в это самое – замершее лишь для нас двоих – мгновение во мне зародилось и погибло несколько планет, вырос и зацвёл жасмин, которым всё ещё пахли волосы Фируж, рассыпались на клетки и снова собрались желудок и лёгкие. Неужели именно так ощущается настоящая свобода? Тогда я готов терпеть её одиночество, лишь бы ещё иметь возможность докоснуться до этих губ.

В ту ночь я впервые узнал, что поцелуй может пьянить сильнее любого, даже самого премиального вина, и, возможно, где-то глубоко внутри меня пробились первые ростки новой мечты.

Глава 12. Пропажа

Следующим утром я проснулся в полной уверенности, что это лучший день в моей жизни. Всё сегодня мне благоволило и непременно должно было наделить нераздельным счастьем. Солнце ласково улыбалось в окно, птицы пели сладкие гимны в честь моей возродившейся юности, тело было лёгким и гибким, несмотря на вчерашний праздничный ужин. Я уже и не помню, когда так хорошо себя чувствовал – лет после двадцати пяти каждое утро превращается в лотерею того, какая часть тела будет болеть сегодня. Когда круг завершается, и всё, вплоть до мизинцев на ногах, составляет симфонию моего телесного уныния, начинает болеть душа. А потом сызнова. Но не сегодня.

Наспех одевшись и причесав торчащие во все стороны волосы, я разве что не вприпрыжку побежал к домам рабочих. Июньский день выдался особенно жарким, но сегодня я был этому даже рад. Пожалуй, я был бы рад и проливному дождю, и снегопаду, и нашествию инопланетян. Ничто не могло испортить мне настроения.

Как, оказывается, мало нужно человеку для счастья. Всего минута, всего миг способны заполнить годы пустоты. Неужели, вот он поворотный момент моей судьбы? Это ли то, что я, ещё не признаваясь себе, искал? Я чувствую, что узнаю это сегодня. Чувствую, что сегодня всё поменяется! Я должен скорее это узнать.

И я побежал, почти не касаясь подошвами тропинки. Пробегая мимо винодельни, я почувствовал ещё сохранившиеся отзвуки ароматов жасмина и лавровишни. Я остановился на секунду, чтобы сильнее запечатлеть это воспоминание. Мне хотелось, чтобы оно пропитало мои волосы и футболку.

Мою благоухающую идиллию нарушил шум захлопнувшейся двери, из-за которой вышел Сервано. Он что-то задумчиво бубнил себе под нос, почёсывая подбородок. Радость настолько меня переполняла, что я был готов делиться ей с каждым, потому подлетел к нему и, горячо обнимая, затараторил:

– О, Сервано! Сервано! Друг мой! Спасибо тебе и Мавеби за праздник. Ещё никто и никогда для меня такого не делал! Это был лучший день рождения в моей жизни! Вы, должно быть, подумали, какой я неблагодарный, но всё вовсе не так. Я на самом деле очень рад, и, право, мне так неловко за все эти хлопоты. Я даже не знаю, как вам отплатить за это…

Я продолжал нести всё, что приходило в мою кипящую от возбуждения голову, на что Сервано лишь рассеяно кивал, кажется, даже не разбирая того, что я ему говорю. Но тогда я был слишком поглощён собственными чувствами, чтобы это заметить.

– А… да-да… – лепетал мне что-то в ответ старик.

Когда поток моих словесных и чувственных излияний немного иссяк, я, отдышавшись, спросил:

– А ты не знаешь, где сейчас Фируж? – Во мне уже не было ни стеснения, ни опаски. Мне даже хотелось увидеть его лукавый понимающий взгляд, но он лишь снова забормотал что-то. Я тронул его за плечо и повторил вопрос. Нехорошо, должно быть, жара действует на старого управляющего.

– Да… Фируж-умра… Фируж-умра… – словно сгребая в кучу свой разум, вспоминал он. – Она отпросилась и уехала на несколько дней. Что-то по делам наследства её тётушки.

Новость обрушилась на меня ледяным потоком. Солнце начало припекать очень сильно, а из-за отголосков ароматов вчерашнего праздника в воздухе замутило.

– А когда она вернётся? – мигом затухнув, спросил я.

– Не знаю, сынок. В наших краях такие дела скоро не решаются… Да ты и сам знаешь…

Я уныло побрёл в сторону дома. Это был худший день в моей жизни. Настроение моё испортилось сильнее некуда, и уже ничто не могло его спасти. Мне казалось, что меня обокрали. Кто-то или что-то бессовестно украло мой лучший день, оставив с пустыми руками и понурой головой. Я сразу почувствовал ноющую боль в шее и затягивающее голову похмелье вчерашней ночи. Ещё минута, и я попросту свалюсь с не держащих меня ног. Надо бы поскорее добраться до постели…