Дарья Тарасова – На краю серого моря (страница 11)

– Сильван никогда не был выборочен в еде, но всё же, полагаю, великолепные обеды миссис Помон его избаловали. Меня всегда восторгала её способность превратить грязные корешки в роскошное рагу или горсть лесных грибов в питательный суп. В детстве я думала, что она добрая волшебница, которую батюшка привез из своих странствий, чтобы оберегать нас. Так, впрочем, и было.

Прозерпина привычно перебирала локоны, периодически поднимая взгляд на Велиана, сидящего напротив.

– И вправду? Как необычно, а её имя не показалось мне иностранным.

– Ну что вы, это я все фантазирую. Миссис Помон из города, она там жила с семьей, но часто оставалась у нас. Иногда с ней приезжала её дочь Фия, чтобы помогать с уборкой и хозяйством миссис Гест, нашей нянюшке и домработнице. И как бы они с мистером Эпсом не бранились, он всегда привозил и увозил её от порога до порога. Бывало, миссис Помон весь день могла его погонять, словно собака кошку, а он её в ответ, но потом они, всё также гавкаясь всю дорогу, ехали в город до дома миссис Помон, чтобы она провела время с семьёй. Мистер Эпс после этих поездок возвращался всегда особенно довольный, всё хмыкал себе в усы словцы позадиристее про неё, а улыбался при том.

– Вы так трепетно говорите о всей вашей прислуге – весьма необычно для господ вашего статуса.

– Ах, ну как же иначе, они все часть нашей семьи. По-другому и быть не может! – недоумевая, ответила Прозерпина.

– К сожалению, может. Я рос в доме, где к прислуге относились как к скоту, – честно сказал Велиан.

– Мне так жаль, что вам пришлось наблюдать подобное…

Он нарочно не стал её поправлять – ему приходилось в этом ещё и участвовать.

– Я совершенно не подумала о том, что ваше детство было не таким счастливым, ведь вы сирота. Кичусь перед вами нашими историями, а вам, должно быть, больно это слышать. Я глубочайше извиняюсь, – полная волнения воскликнула Прозерпина с напылением сочувствия и страха в глазах.

Терпеть этот взгляд было невыносимо.

– Ну что вы, что вы, я предпочитаю прошлое оставлять в прошлом. А ваши истории воистину наполняют меня теплом и уютом, потому призываю продолжать. Более того, мне доставляет истинное удовольствие наблюдать вас такой радостной.

Призрак зарделась ещё более прежнего, практически лишаясь своей потусторонней прозрачности.

Утратив в особняке Маквалленов время, пространство и свободу мысли, юноша начинал всё сильнее погружаться в туман, постепенно переставая ему сопротивляться. Это было легче, это казалась естественным, это даже нравилось. Но были и неприятные последствия – туман проникал всё глубже, оживляя в памяти картины давно забытого прошлого, потаенные в самых неприступных и далёких недрах души. Он открывал любые замки и не замечал замурованные двери, за которыми они были надёжно упрятаны их владельцем. Своими длинными щупальцами туман вытягивал их одну за другой и выталкивал наружу – эти картины подкатывали комом в горле, выступали холодным липким потом, пятнились в глазах.

И единственным спасением от уже не принадлежащих ему мыслей были разговоры с призрачной Прозерпиной. Они казались ни о чем, но при этом были о многом. Велиан жил встречами с ней. Прозерпина была самым нереальным во всем происходившем с ним в этом непонятном доме, но она же была и самым настоящим.

– Получается, вы прошли всю войну – от и до?

Прозерпина смущённо сидела в кресле с чашкой чая. Забывшись в разговоре, она вальяжно подогнула под себя ноги, распластавшись полулежа, но, осознав присутствие гостя, смутилась и села прямо. Велиана это позабавило, но ради приличия он сделал вид, что не заметил.

– Да, так и есть. 9 января, как вы знаете, стало всеобщей датой начала войны, я тогда отбыл по важному делу и узнал обо всем не сразу. Но когда эта жуткая весть долетела до меня, она буквально пошатнула землю, на которой я некогда твердо стоял.

И это была правда. Такие события не обходят никого – единицы возвышают, миллионы губят, кому-то позволяют проявить себя, других хватают своей камуфляжной лапой и прижимают к земле острыми когтями, не давая ни выбора, ни свободы, ни надежды.

Велиан относился к последним. Война настигла его именно тот в период жизни, когда наивно казалось, что он сумел наконец нащупать твёрдую почву небольшой конторы юридической практики, принять уверенную стойку ассистента юриста и был готов вот-вот пустить корни своего ума и таланта, и тогда – война. Война хлестала его по щекам, война пробивалась сквозь щели в окнах и выла по ночам в каждом переулке, война была в стуке в дверь и в идущих навстречу прохожих.

Он много вспоминал и анализировал то время – могло ли все случиться для него по-другому? Чем же он выдал себя? Может, настороженным бегом глаз? Судорожным вскакиванием от каждого скрипа двери? Чрезмерной осторожностью? Что бы то ни было, вопреки своей воле он оказался словно пёс на цепи, дрессируемый и раздразниваемый свистом пуль, спущенный в самом конце лишь с одной целью – умереть. Но нет – Велиан был слишком озлоблен, слишком самовлюблен, чтобы просто принять и уйти.

Мир отпускает легко только лучших – за низших он держится до последнего.

– Ах, я вас понимаю! Видели бы вы, как эта новость сотрясла наш дом, что было…

Прозерпина резко оборвала свой не успевший начаться рассказ, позволяя Велиану продолжить. Вероятно, она осознавала свою привычку забалтываться, забываясь в собственных воспоминаниях, но с каждой новой встречей всё более внимательно следила за собой и за гостем, заворожённо вслушиваясь в каждый исходивший от него звук и ловя каждый жест.

– Не представляю, чтобы подобное известие оставило кого-то равнодушным. Я, разумеется, без лишних колебаний сразу понял, чего от меня требует долг перед Родиной. Как и любой другой достойный мужчина я, уладив все свои дела, добровольно вступил в ряды солдат. Ради долга, чести и дома.

– Вы не поверите! И Сильван говорил ровно так же, – изумлённо восхищалась смелостью и достоинством молодого человека призрак.

Ну разумеется, Сильван так говорил. Сам бы Велиан такую напыщенную чушь не придумал.

– Уже в марте мы стояли плечом к плечу с вашим высокоуважаемым братом на первых построениях…

15 марта – Велиан абсолютно чётко помнил дату начала своего ужаса.

– Как только я его увидел, подумал: «Вот это славный малый. С таким другом ни за что не пропадёшь». Да и не было таких, кому Сильван не пришёлся бы по душе с его-то задорным и дружелюбным характером. Мы сразу же сдружились и поклялись держаться до конца, прикрывать спины друг друга и подставлять плечо в нужную минуту.

– Я так рада, что у Сильвана был такой верный и достойный друг, как вы.

Прозерпина смотрела на Велиана с уважением и благодарностью, а он в ответ, улыбаясь, глубоко кивнул ей, изображая поклон.

– Благодарю за ваши слова, но уверяю, это мне повезло знать такого благородного и отважного человека, как ваш брат. И лишь об одном я жалею – что нам обоим не хватило моей удачи, чтобы вернуться из этого рокового похода.

При всей ненависти и страхе, которые навсегда оставили отпечаток кошмаров, только из-за всего того, что произошло, Велиан оказался в этом странном, но состоятельном доме с этой призрачной, но такой прекрасной девушкой. Он как никогда был близок тому, чего всегда желал. Быть может, липко-ужасающие ночи и не такая высокая плата за мечту.

– Я… – Прозерпина опустила глаза в остывшую глянцевую поверхность чая. – Я рада, что вы здесь.

– И тогда Аид, увидев цветущую красоты Персефоны, решил тотчас похитить её…

Худая рука из полупрозрачного пергамента, принадлежавшая темноволосой женщине, трепетно перевернула страницу потрёпанного томика.

Подогнув под себя ноги, женщина сидела на соломенном тюфяке, одетом в искусанное заплатками тёмное покрывало. Вместо подушки ложе венчало зашитое в тряпки зимнее пальто – зимой спалось не так мягко, ведь перед сном оно надевалось на себя. Даже лёжа, при малейшем шевелении прогнивший деревянный пол начинал жалобно скулить, но женщина ни разу не шелохнулась – её вообще словно здесь не было. Не было её выцветшего бежево-бурого или серо-голубого платья, не было расплывчатых черт лица, не было то ли тёмно-зелёных, то ли орехово-карих глаз.

– Мам, ну хватит, ты уже читала эту глупую историю. Они все скучные и ненастоящие.

Мальчик лет двенадцати, сидевший у коленей женщины на полу, раздраженно закатил глаза и попытался захлопнуть книгу в руках матери.

– Ну почему же ненастоящие? Да, это мифы, но в жизни тоже встречаются и отважные герои, и невероятные чудеса…

Женщина убрала книгу подальше, чтобы сын не мог дотянуться, и любовно погладила шершавые буквы.

– И эгоистичные боги, – буркнул себе под нос мальчишка и демонстративно отвернулся. – Что же в них настоящего, когда они там целыми днями пируют и танцуют на солнечных полянах, а мы спим на полу и довольствуемся жидкой похлёбкой.

Мальчик так и не повернулся к матери, но спиной почувствовал, как она расплылась в ласке и сочувственной улыбке, намереваясь приобнять сына сзади. Это взбесило его ещё больше, он встал и отошёл к крошечному окну, висевшему прямо под скатами низкой крыши.

Шум и грязь, пышущие весельем в более престижных районах города, прельщали его больше шума и грязи, смирно лежащих на чердаке, который служил ему «домом». Педантично расправив рукава заношенной рубашки и отряхнув короткие брючки, ребёнок стал вглядываться в элегантно одетых прохожих, вырывая их из толпы и гадая, из скольких блюд состоял их последний обед и какого цвета платье они наденут на предстоящий променад.