Дарья Тарасова – На краю серого моря (страница 1)
Дарья Тарасова
На краю серого моря
Пролог
Грохот и крики смешались с огненно-чёрным небом в единую гармонию хаоса. Где-то были слышны выстрелы, где-то – топот бегущих ног, где-то – песни полевых цветов… Но громче всего сердце стучало в висках, укрывая большие карие глаза серой вуалью безвременья.
Он лежал на горячей, дымящейся от боли и крови земле. Соломенно-зелёная форма увядала и багровела, всё сильнее прилипая к коже. Тело почему-то больше не слушалось, оставаясь недвижимым каменным изваянием, запечатанным посреди примятой, опалённой травы. Мысли блуждали где-то далеко, среди ярких жемчужных звёзд ночного неба.
Боль предательства обожгла сердце, но лишь на мгновение – в следующее уже ничего не чувствовалось.
Вот бы сейчас оказаться дома, где всегда так уютно и тепло. Где готовят вкусные обеды, а в гостиной пахнет книгами. Где родные руки обнимают его, а мягкая синева глаз искрится радостью.
Почему сейчас, посреди всего этого огня, ему так холодно? Так по-зимнему холодно и одиноко…
Зато совсем скоро он будет дома.
Вот бы он оказался дома.
Вот бы ещё хоть раз только их увидеть.
Вот бы знать, что всё это не зря и что у них всё хорошо, что у неё всё хорошо…
Жаль только, что они, видимо, его уже не дождутся.
Но, может, быть может ещё…
Тёмные короткие волосы, слипшиеся от крови, колыхались в дуновении горячего солёного ветра. Из-за пепельно-чёрных туч, словно протягивая вниз свои хрупкие руки, прорезался свет и мягко провёл по лицу своими тёплыми пальцами. Глаза увидели свой последний луч солнца и навсегда запечатлели его осколок в своей глубине.
Часть I. Туман.
Море пó лесу царственно бродит,
Огибая всемирное древо,
Ореолом солнце восходит,
Ведь не море то, – вечное небо.
Горным рекам не влиться в те воды,
Не причалить, подплыть, подойти.
Лишь счастливцам дана та свобода,
Что откроет господни пути.
Но река все хочет быть морем,
Бьется в гневе о каменный брег,
Льется пена бурлящей слезою
Из-под пресных заплаканных век.
И все моет морскую породу,
Дабы в воды свои её взять,
Но вмешательств не терпит природа,
И вбирает не соль, а лишь грязь.
А в тумане заветных желаний
Не различно, где явь, а где сон,
И, оставив на дне все страданья,
В иссушеньи найдет свой покой.
Глава 1
Под ногами земля омерзительно хлюпала. Каждый шаг по холодной похлёбке из травы и грязи оставлял во рту привкус сырости и серости. Не иначе как, недавно здесь прошёл дождь, а ещё вероятнее, проскакал бешеным галопом три круга, сделал два переворота и расстелился плашмя по всей долине.
Воздух был густой и влажный, а юбки тумана обрамляли полосу тяжёлого, уставшего неба. Довершал атмосферу тот не поддающийся сомнению факт, что местное правительство на законодательном уровне запретило пейзажу использовать в своём образе больше трёх цветов за раз. Серое небо, землисто-бурые камни и скалы, опоясывающие пространство, словно старая картинная рама с захламленного чердака, и изумрудная зелень, сливающаяся в монотонное полотно, куда ни посмотри. Иначе это было не объяснить.
Неужели у кого-то могут быть славные и ТËПЛЫЕ воспоминания об этом месте? Слабо верится. Но кому-то здесь точно сулит счастливое или хотя бы безбедное будущее, а это главное.
С этими мыслями по жалкому подобию дороги, чьи края и направления лишь угадывались внимательным путником, шёл молодой человек, раздражённо выдёргивая обутые в туфли ноги из засасывающей их грязи. Его брюки, некогда благородного цвета молочного шоколада, были насквозь мокрыми по щиколотку, и это не могло не злить педантичного юношу. Светлая рубашка уже давно смялась и поникла, но, к счастью, её прикрывал удлинённый пиджак в цвет брюк, наименее пострадавший от путешествия по местным красотам. Левой рукой юноша сжимал поля невысокой тёмной шляпы, чтобы, не приведи господь, она не свалилась в эту жижу под ногами, а аккуратно уложенную причёску не распушил туман своим шершавым языком. Правой руке повезло меньше – она онемела и грозилась в любой момент отмереть от тяжести упитанного красного саквояжа из овечьей кожи.
Молодой человек явно не принадлежал этим местам, о чём они неустанно ему напоминали в самых нескромных выражениях и проявлениях. И все же он шёл.
План в голове юноши был невообразим и одновременно невероятно прост. Именно этот назойливый план подгонял и пинал его в глубь долины, даже когда в десятый раз пронеслась мысль всё бросить и вернуть свои лёгким возможность дышать чем-то, кроме слякоти. Коварный план вырос в высоченную и безграничную каменную стену за спиной, не давая ему ступить ни шага назад. Этот сладкий план был ярким потусторонним цветком, благоухающим новым пятном на фоне этого монотонного пейзажа. Гениальный план привёл юношу к единственному на несколько километров строению, возвышающемуся песчаной горой из камня над полями тумана.
Количество камней в кладке стен, не обитых плющом, можно было пересчитать по пальцам одной беспалой руки. Двор и тропинка к дому были вымощены камнем цвета стен и для случайно забредшего гостя служили причалом, позволяющим сойти на берег с вод грязно-зелёного моря. Большой двухэтажный особняк был чересчур амбициозной претензией на готический стиль, но всё же обладал своим шармом. Плоскую крышу обрамляла диадема из черноватых пинаклей, а своды окон, словно шапкой, были покрыты узорами, издалека похожими на паутину. Широкий арочный вход с бурой двустворчатой дверью был притянут к правой стороне здания, и этот элемент, пожалуй, был единственным, нарушавшим почти идеальную симметрию фасада. Всё вместе не вызывало у юноши восторга, но всё же дом был самым богатым в округе, да и побогаче многих, где юноше приходилось бывать ранее.
Оказавшись в пятидесяти метрах от парадного входа и ощутив сушу под ногами, молодой человек брезгливо поставил саквояж на дорожку и сделал отчаянную попытку привести себя в порядок. Он остался крайне недовольным результатом и понадеялся на снисходительное отношение местных поселенцев к моде, после чего открыл саквояж и бережно, словно хрустальную статуэтку, достал небольшой брезентовый свёрток, обернутый поверх старым плащом. Юноша аккуратно извлёк содержимое – несколько сложенных листков, тонкую коричневую книжечку и орден в форме тёмно-золотой звезды; скрупулёзно просмотрел все бумаги, снова обернул брезентом и пихнул подмышку, убрав плащ обратно в саквояж. С багажом и ценным свёртком он вплотную подошёл к массивной двери и прислушался. Только сейчас он осознал, что и в доме, и в округе всё это время стояла абсолютная тишина. Не в силах больше терпеть её тяжесть, юноша дёрнул за насквозь мокрую верёвку дверного звонка, заставляя ржавый колокол заскрипеть и нарушить царившее безмолвие. Но тишина ушла ненадолго и, подождав полминуты в стороне, заняла своё привычное место. Он повторил попытку привлечь внимание жильцов большого дома к входной двери, но снова безуспешно. И снова…
Не дождавшись никакой реакции, юноша робко потянул ручку двери – дверь не поддалась. Судя по всему, раскрыть свои объятия для гостя ей мешал закрытый изнутри затвор. Робость стремительно перетекала в недоумение, и молодой человек попытался заглянуть в ближайшее к двери окно, узкое и растянувшееся почти во всю высоту первого этажа. Пришлось запачкать левый рукав пиджака, дабы очистить небольшую часть стекла от грязи, но эта жертва не была вознаграждена. То ли окно было прикрыто занавеской, то ли его заслоняла какая-то мебель – рассмотреть что-то конкретное во внутренней обстановке не удалось. А недоумение тем временем начинало греться, медленно, но верно вскипая до возмущения.
– Прошу прощения! Есть кто дома? – достаточно громко, чтобы в доме услышали, но не слишком отчаянно крикнул молодой человек, однако тишина не ответила.
– Меня зовут Велиан Дюрер, уверен, вы захотите меня выслушать! – но никто не представился в ответ.
«Да куда, чёрт побери, все запропастились?
Даже если чудаки-хозяева в такую погоду уехали ловить лягушек на болото, то чем мается прислуга?»
Велиан пытался найти ещё хоть одну возможную причину отсутствия хозяев, которые непонятно куда могли подеваться в этой глуши, но не мог.
Ничего лучше не придумав, Велиан стал обходить дом, безрезультатно заглядывая в каждое окно. Однако, дойдя до торца, он так и не смог повернуть за угол, чтобы заметить притаившуюся под навесом заднюю дверь, – его взгляд остался прикован к горизонту десятитонной цепью. Он не сразу понял, что так ошарашило его в открывшемся с заднего двора пейзаже: сам двор не представлял из себя практически ничего – несколько деревьев и кустов с лавочками, навес с укрывшимися под ним вазонами без цветов, каменная кладка, вытянувшая свой подол на несколько метров от дома, и все то же вездесущее зелёное поле. Странно было другое – трава виднелась лишь неширокой лентой, оборванной с одного края, а за ней было разлито стальное море тумана, которое бесшовно сливалось в одно целое с небом. Горизонта словно не было, вот что выглядело так притягивающе-неестественно.
Не в силах оторвать взгляд хоть на секунду, Велиан стал шаг за шагом подходить ближе к туману: сначала по скользким камням, затем по мягкой мокрой траве. Слегка отклонившись, он обогнул одинокий колышек, криво высунувшийся из земли почти у самого края зелёной полоски. То ли внутренний крик, то ли небесное провидение заставили Велиана остановиться на полушаге и остаться стоять ногами на траве, не давая им ступить в туман. Он всмотрелся внимательнее: серая дымка тонким, но плотным одеялом струилась сквозь изумрудные травинки, растекаясь по земле, как сироп по свежеиспечённым оладьям, и втекала в туманное море.