Брент Уикс – Слепящий нож (страница 82)

В чем же тогда состоит их игра?

Я – грозная синяя воительница, можно сказать, легендарная. И я прорвала ореол.

Вот оно! Этот их Цветной Владыка, кем бы он ни был, хочет, чтобы я присоединилась к нему. Он думает, что чем больше он позволит мне погрязнуть в своей синеве, тем больше вероятности, что я сойду с ума и перейду на его сторону.

Давненько я не встречалась с тем, что меня недооценивают. И сейчас мне это нравится не больше, чем когда я была молоденькой девушкой.

Мой шатер невелик размерами; выпрямляясь во весь рост, я касаюсь головой ткани. Мои руки закованы спереди в кандалы, соединенные цепью с железным ошейником на моей шее. Мои лодыжки тоже обмотаны цепями, и вдобавок между ними вставлена железная поперечина, не позволяющая мне сомкнуть ноги. В целом это дает мне достаточную свободу движений, но мало шансов на кого-нибудь напасть. По правде говоря, я не Черный гвардеец; я не знала бы, как одолеть человека голыми руками, даже если бы была свободна. Ну то есть я знаю несколько ударов, но это далеко не значит, что в бою я опасный противник. Если откровенно, без возможности извлекать я такая же беззащитная женщина, как и все.

Но от возможности извлекать я пока не отказывалась.

У меня не забрали мое кольцо – что, несомненно, указывает на то, что Цветной Владыка собирается меня завербовать. Они долго и внимательно изучали вставленный в него рубин, потом так же внимательно рассмотрели мой прорванный безупречно синий ореол и позволили мне оставить кольцо себе.

У меня уходит два дня на то, чтобы сформировать план. Мой шатер красный – через него проходит достаточно света, чтобы я не впала в смятение, как если бы оказалась в темноте, но для цветоизвлечения он мне совсем не подходит. Тем не менее этот шатер сделан из ткани. Встав на цыпочки, мне удается подтащить к себе тот кусок, что обычно скрыт за перекрестьем рамы, и вцепиться в него зубами. Мне потребовалось два дня на то, чтобы прогрызть достаточно большую дыру, чтобы в нее проник лучик чистого белого света, – но недостаточно большую, чтобы ее могли заметить те, кто каждое утро складывает мой шатер.

На следующий день я едва не паникую, обнаружив, что дыры нет на месте. Однако меня не наказывают и никак не упоминают о случившемся, и я понимаю, что произошло. Видимо, в обозе есть и другие пленные синие извлекатели, и наши шатры попросту поменяли местами во время перехода.

Я начинаю все заново. На этот раз мне везет больше: мой шатер остается при мне. На двенадцатый день армия устраивает дневной привал, все собираются вместе на какой-то праздник, шум которого доносится до меня издалека. Неважно; я готова к действию, и мой шатер ориентирован вдоль линии север-юг – самое выгодное расположение для того места, где я прогрызла дыру. Мне удается выглянуть через нее наружу.

Над шатрами натянут широкий белый полог! Я-то думала, что это просто облака рассеивают свет – облака, которые могли бы разойтись перед горячим взглядом Орхолама, предоставив мне кусочек благословенной синевы ясного неба. Однако это белое полотно, дающее доступ свету, но перекрывающее мой цвет. Если бы у меня были очки, это не имело бы значения, – но у меня их нет. Я не Призма, белый для меня так же бесполезен, как и полное отсутствие света.

Так, значит, этот их Владыка не так уж глуп. Должно быть, он понял, что на шатры нельзя полагаться. Я ненавижу его и в то же время не могу не восхититься; но это не заставляет меня прекратить попытки.

Внутренне благословляя Юсефа за подарок, я покрепче сжимаю кулак и принимаюсь чиркать вставленным в кольцо «рубином» о свой наручник. После десятка попыток мне наконец удается найти нужный угол, и верхняя половина камня отлетает, отколовшись вдоль поверхности, по которой она была приклеена. Следующие двадцать минут уходят на обыскивание шатра в поисках отлетевшего кусочка. Найдя его, я кладу камень в рот, чтобы смочить клей слюной. Красная половина камня для меня бесполезна, но, если меня прервут, мне нужно будет как можно скорее приспособить ее обратно.

Нижняя часть, оставшаяся в кольце, – это сапфир. Он совсем крошечный, но если бы он был крупнее, то не укрылся бы от внимания моих тюремщиков. Медленно, осторожно я оттягиваю ткань шатра влево от рамы. До полудня еще два часа, но солнце стоит достаточно высоко, чтобы рассеянный чистый свет пролился сквозь дыру на мой камень – тоненький лучик, крошечная точечка силы. То, что мои руки прикованы цепью к ошейнику, оказалось дополнительным благословением, даром далекого Орхолама, поскольку это позволяет мне отдыхать, не отводя их от нужного места.

Я купаю свое кольцо в этом крошечном лучике, и оно посылает мне тонкие ниточки синего могущества. Проходят часы, на протяжении которых я едва осмеливаюсь моргать, каждую минуту смещаясь на крошечное расстояние, чтобы оставаться под Орхоламовым оком по мере того, как оно вскарабкивается на небеса и затем начинает неторопливый спуск к далекому горизонту.

С приходом вечера, предвидя неизбежный приход сторожей, присматривающих за мной, я перемещаю во рту красный осколок, беру его губами и аккуратно приклеиваю обратно к кольцу. Покончив с этим, я принимаюсь осторожно двигать добытый люксин под своей кожей, упаковывая его так, чтобы он оставался только в местах, прикрытых одеждой. Несмотря на многочасовую работу, мне удалось впитать не так уж много, но если мои стражники что-нибудь заметят, все мои усилия пойдут насмарку. Поэтому я перемещаю люксин себе за спину, в ягодицы и бедра. До сих пор со мной обращались с соблюдением приличий, и если так продлится еще хотя бы одну ночь…

Приходит смотритель. Он пару раз начинает принюхиваться, но, очевидно, решает, что у него аллергия на что-то «в этой треклятой стране». Оставив мне ежедневную порцию еды, он выходит, а затем, когда я заканчиваю трапезу, приходит и забирает тарелку.

В следующий раз он заглянет перед сменой караула. Это дает мне два часа. Двух часов более чем достаточно, чтобы умереть.

Дрожащими руками я формирую из синего люксина тонкое острое лезвие – скорее гвоздь, чем нож. Конечно, перерезать вены на запястьях было бы драматичнее, но запястья можно перевязать, и тогда моя жизнь будет спасена. А нож, загнанный в сердце… Это уже необратимо, и к тому же достаточно быстро. Даже если моя плоть меня предаст и у меня вырвется крик, спасти меня будет невозможно.

Я должна была умереть в Гарристоне. Вместе с Юсефом. Я так и не сказала Юсефу, что Гэвин – на самом деле Дазен. Не была уверена в его реакции. Теперь я об этом жалею: он должен был знать, за кого умирает.

Впрочем, нет. Он умер за меня. Ему было наплевать на эту войну, наплевать на Орхолама. Для него было важно поступать по справедливости, а боги и Хромерия – дело десятое. И еще ему была важна я.

Надо было ему сказать. Я ему не доверилась. Это было предательство.

Прости меня, Юсеф. Скоро мы увидимся, и я попрошу у тебя прощения лично… Лично? Или, может быть, мой дух?..

Юсеф не верил во все эти вещи. Надеюсь, что посмертная жизнь оказалась приятным сюрпризом для моего большого медведя.

Я подношу острие гвоздя к своей груди. Гэвин Гайл – а точнее, Дазен Гайл – дал специальное разрешение на самоубийство для тех, у кого прорвется ореол. Однако в меня всю жизнь вколачивали, что убить себя – это то же самое, что и убить другого, и теперь эту мысль трудно отбросить.

Нет, это не убийство. Правильнее будет считать, что я погибла на войне.

– Владыка Света, если это грех, прости мне! Если это святотатство – прости свою заблудшую дочь!

Я делаю глубокий вдох. Приготавливаюсь…

Но что-то мешает мне вогнать гвоздь себе в сердце.

Я – выцветок. Я знаю это. Я чувствовала, как прорвался мой ореол. Я обречена. Мне предстоит сойти с ума. Может быть, я уже безумна.

Однако я не чувствую себя безумной. Я чувствую себя более чем… собой.

Может быть, это и есть признак сумасшествия – неспособность понять, что я сошла с ума? Но нет, это какая-то бессмыслица. Если считать это критерием, то любого человека в мире можно назвать сумасшедшим.

Может быть, меня искушает синий цвет? Да. Это возможно. Но если так, то это искушение с помощью логики. Синий – не какой-нибудь лукавый дух, отдельный от меня, нашептывающий мне на ухо сладкие соблазны, иначе я бы слышала его голос. Но вместо этого у меня есть только смутное понимание, что то, чему меня учили, не соотносится с тем, что я в данный момент испытываю.

Я пробую на вкус идею, которая прежде казалась мне отвратительной: пересоздать свое тело из синего люксина.

Звучит по-прежнему отвратительно.

А как насчет чего-нибудь более умеренного? Например, создать себе постоянные синие наглазники, которые функционировали бы как синие линзы?

Сложная задача. Если лишить глаза доступа воздуха, ничего хорошего не выйдет, это уже доказано. Но если проделать маленькие отверстия…

Так. Я отвлекаюсь на детали – как всегда. Значит… значит, я не изменилась! Я осталась совершенно такой же, как раньше.

Может быть, людей изменяет то, что они извлекают люксин? Может быть, когда ты после прорыва ореола начинаешь извлекать синий, это тебя так увлекает, что ты уже не можешь остановиться? Но я ведь только что извлекала синий… Правда, совсем небольшое количество, это верно, – но я отнюдь не чувствую, будто готова сорваться с цепи.