Брэд Мельтцер – Книга судьбы (страница 103)

Страдание плохо само по себе. Страдание в одиночестве — еще хуже.

В горле у меня встает комок, когда я пытаюсь найти нужные слова.

— Послушай, Рон…

— Уэс, не надо меня жалеть.

— Я не жалею…

— Нет, жалеешь, — упорствует он. — Я стою перед тобой, но ты все равно оплакиваешь меня, словно я — покойник. Это написано у тебя на лбу крупными буквами.

Он имеет в виду слезы, которые закипают у меня на глазах. Но он ошибается. Я отрицательно качаю головой и хочу объяснить ему, что он неправ, но слова, похоже, застревают у меня в горле.

Он говорит что-то еще, стараясь успокоить меня, но я не слушаю его. Все, что я слышу — это слова, которые эхом звучат у меня в голове. Слова, которые я говорил во сне по ночам — каждую ночь… и перед зеркалом по утрам — каждое утро… прекрасно сознавая, что никогда не смогу произнести их. До этого самого момента.

Я проглатываю комок в горле и снова слышу приветственные крики толпы на гоночном треке. Все счастливы, все радостно машут руками, пока не раздаются эти проклятые хлопки — хлоп, хлоп, хлоп… и женский крик в тональности си-минор, и закрывающиеся дверцы кареты «скорой помощи». Я встряхиваю головой, и наконец крики начинают стихать вдалеке, и первые слова слетают с моих губ.

— Рон, — начинаю я, задыхаясь от волнения. — Я… я…

— Уэс, ты не должен ничего…

Я отчаянно трясу головой и заставляю его умолкнуть. Он ошибается. Я должен это сказать. Спустя почти десять лет, когда слезы ручьем текут у меня по лицу, я наконец получаю такую возможность.

— Рон, я… я прошу прощения за то, что посадил тебя в тот день в лимузин, — говорю я ему. — Я знаю, это глупо… просто я… мне нужно, чтобы ты знал, что я сожалею об этом. Хорошо? Прости меня, Рон, — прошу я, и голос у меня срываются, и слезы текут по щекам, капая с подбородка. — Прости меня за то, что я посадил тебя в лимузин.

Рон молчит. Он как-то странно приподнимает плечи, и на мгновение кажется, что передо мной тот самый, старый Бойл, который зло кричал на меня в далекий душный июльский день. Я вытираю щеки, а он все так же смотрит на меня и ничем не выдает своих чувств. Я не могу понять, о чем он думает. И никогда не мог. Особенно когда он не хочет, чтобы его понимали.

Он потирает нос, пытаясь скрыть волнение, но я замечаю, что у него дрожит подбородок, а брови болезненно изогнулись.

— Уэс, — наконец говорит он, — не имеет значения, в какой автомобиль ты меня посадил или когда это случилось. Рано или поздно, но та пуля все равно попала бы мне в грудь.

Я поднимаю голову, все еще тяжело дыша. Все эти годы мать, Рого, психотерапевты, Мэннинг, даже следователь из Службы… все они говорили мне то же самое. Но я должен был услышать эти слова именно от Рона Бойла.

Тягостное молчание длится еще несколько секунд, и на губах у меня появляется робкая и неуверенная улыбка. Я ловлю свое отражение в стеклянных панелях французских двустворчатых дверей. Улыбка кривая, сломанная, она приподнимает только один уголок рта. Но впервые за долгие годы мне этого достаточно.

Вдруг я замечаю какое-то движение и знакомый силуэт по другую сторону стекла. Медная дверная ручка в форме орла снова поворачивается, и за спиной Бойла приоткрывается дверь. Бойл оборачивается, а я поднимаю глаза. Президент Мэннинг просовывает в дверь голову и неловко кивает мне. Его седая грива растрепана ровно настолько, что я сразу понимаю — он голову не мыл. Глаза у него покраснели и слезятся. Вчера вечером погибла его жена. И сегодня ночью он не сомкнул глаз.

— Я должен идти, — извиняется Бойл.

Я слышал, что вчера он возложил всю вину за свою мнимую гибель и воскрешение на Нико и Троицу. Не на Четверку. Уже за одно это Мэннинг сделает его героем. Я не могу его винить. Я даже понимаю его. Но, как прекрасно известно Мэннингу, я смотрю на вещи по-другому, во всяком случае не так, как Бойл.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Бойл протискивается мимо меня, на ходу хлопнув по плечу, и спокойно выходит из комнаты, словно направляется на ленч. Проблема лишь в том, что сейчас съедят именно меня.

В любой другой день Мэннинг просто вернулся бы в библиотеку, ожидая, что я последую за ним. Сегодня он распахивает дверь пошире и жестом приглашает меня войти.

— Добро пожаловать, Уэс, — говорит президент. — Я уже начал беспокоиться, что ты не придешь вообще.

Глава сто пятнадцатая

— Я благодарен, что ты смог прийти так рано, Уэс.

— Поверьте, я хотел прийти еще вчера вечером.

Торжественно кивнув головой в знак согласия, Мэннинг предлагает мне занять кожаное кресло перед его письменным столом. А сам поворачивается и обводит взглядом фотографии в рамочках и книги в кожаных переплетах, выстроившиеся на встроенных полках из кленового дерева, которые окружают нас со всех сторон. На этих фотографиях он снят вместе с Папой Римским, обоими президентами Бушами, с Клинтоном, Картером, даже с восьмилетним мальчиком из Эритреи, который весил едва двадцать фунтов в то время, когда Мэннинг встретился с ним во время одной из наших первых заграничных поездок. В отличие от своего рабочего кабинета, где обоев на стенах практически не видно — мы увешали их всевозможными снимками и знаками отличия, — здесь он выставил на обозрение только свои самые любимые фотографии — свидетельства его собственных величайших достижений. И только опустившись в антикварное кресло эпохи королевы Анны, я замечаю, что на столе его осталось одно-единственное фото, на котором он снят вместе с женой.

— Сэр, я сожалею о том, что…

— Похороны в среду, — перебивает он меня, не сводя глаз с полок, словно надеется среди премий мира, кирпичиков отеля «Ханой Хилтон» и эстампов Стены Плача отыскать некий правильный ответ. Сидя напротив, я тоже смотрю — на бронзовый кулак Авраама Линкольна, который стоит на углу его письменного стола.

— Мы бы хотели, чтобы ты нес конец покрова во время траурной церемонии, Уэс.

Президент по-прежнему не поворачивается ко мне лицом. Он говорит медленно, запинаясь и останавливаясь, и я понимаю, как ему тяжело. И то, как он резко сует задрожавшую руку в карман, свидетельствует о том же самом. В качестве президента Лейланд Мэннинг похоронил триста двух американских солдат, девять глав государств, двух сенаторов и одного Папу Римского. И ничто из этого не подготовило его к похоронам собственной супруги.

— Я? Нести конец траурного покрова? — переспрашиваю я.

— Таково было ее желание, — отвечает он, пытаясь собраться с силами. — Из ее контрольного списка.

Когда президент и первая леди покидают Белый дом, одна из первых обязанностей, которые им необходимо выполнить, как будто мало того угнетенного состояния, в котором они пребывают, — это сделать необходимые распоряжения на предмет собственных похорон. Похороны государственного масштаба являются важным событием в жизни нации, их следует организовать всего за несколько часов и почти всегда без предварительного уведомления — вот почему Пентагон вручает президенту контрольный перечень печальных подробностей. В нем следует отметить, хотите ли вы, чтобы ваш гроб был выставлен для прощания в Капитолии или доступен широкой публике, хотите ли вы быть погребенным в собственной библиотеке или же на Арлингтонском кладбище… Сколько друзей, членов семьи, родственников и государственных деятелей должно присутствовать на похоронах… Кто должен произносить элегии и панегирики, кого не следует приглашать и, разумеется, кто будет нести концы траурного покрывала вашего гроба.

Однажды умники из Пентагона даже прислали почетный караул в библиотеку Мэннинга, чтобы попрактиковаться в выносе гроба, в котором он когда-нибудь будет возлежать. Я пытался уговорить Мэннинга не приходить в этот день в офис. Но он меня не послушался и смотрел из окна, как солдаты выносили накрытый американским флагом гроб с кирпичами внутри в садик позади дома.

— По-моему, я для них слишком тяжелая ноша, — попытался он свести все дело к шутке. Тем не менее, когда караул проходил мимо, президент умолк и вел себя очень тихо. Впрочем, сейчас он потрясен намного сильнее, чем тогда.

— Господин президент, я не уверен, что это хорошая мысль. После того, что случилось вчера вечером…

— Она поступила так, как сочла нужным и должным, Уэс. И ты знаешь об этом. Она действовала сообразно своим представлениям. И пострадала за них. — Его голос снова срывается.

Президент изо всех сил старается выглядеть сильным — быть Львом — но я-то вижу, как он вцепился в спинку коричневого кожаного кресла, чтобы не упасть. Что бы ни случилось, речь по-прежнему идет о его жене. Он выглядит бледной тень человека, которого я знал и уважал. Тяжело вздохнув, он опускается в кресло. И мы оба сидим и молчим, глядя на бронзовый кулак Линкольна.

— У Службы появились какие-либо новости о Нико? — наконец спрашиваю я.

— В машине повсюду обнаружены его отпечатки пальцев. Кровь на заднем сиденье тоже принадлежит ему. Никаких сомнений в том, что именно он нажал на курок. Но пока им еще не удалось установить, куда он скрылся, — поясняет президент. — Но если ты опасаешься, что он будет преследовать тебя, то я уже просил руководителя Службы…

— Нет, он не охотится за мной. Больше не охотится.

Мэннинг окидывает меня внимательным взглядом.

— Получается, на кладбище… ты с ним разговаривал?