Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 396)
— Я знаю, кто это, дитя моё… — монах внимательно смотрел на Волкова: — Добро пожаловать, господин барон. Его Высокопреосвященство давно вас дожидаются.
Потом он указывает рукой как бы приглашая деву и барона идти вперед и сам идёт с ними. И идёт молча, словно тут и не нужно никаких слов. Они по узорчатым паркетам доходят до больших дверей, у которых сидит ещё один монах. Тот встаёт, отворяет одну дверь: входите. Агнес уверенно входит первой. И генерала это уже не удивляет.
У окна высится огромное кресло, в нем, на куче подушек, устроился старый, седой человек в белой рубахе со свободными рукавами. Его ноги, ступни, уложены на мягкий пуфик, накрыты свежей простынёй, но та простыня уже вся в жёлтых пятнах. Монахиня, сидя рядом со стариком, читает ему книгу, а за его креслом присел священник, судя по рясе и роскошному распятию, сана высокого. Слушал книгу Август Вильгельм фон Филленбург. Курфюрст и архиепископ Ланна. Едва услышав шаги Агнес, священник за креслом курфюрста встал, а монахиня перестала читать. Старик в кресле сразу встрепенулся, приподнялся с подушек:
— Кто? Кто там? — он от света окна оборачивается к деве. — А, это ты… Я тебя по шагам различаю… Пришла? Привела мне его?
— Привела, отец мой, — Агнес встаёт перед стариком на оба колена. Берёт его руку и целует перстень. Потом встаёт и осеняет себя крестным знамением. И делает знак Волкову: идите к нему.
А старик и говорит с капризным нетерпением:
— Ну, молодец мой… Где ты там? — он зовёт генерала и манит его рукой: — Иди сюда… Иди.
Волков подходит:
— Да хранит вас Господь, Ваше Высокопреосвященство.
И тоже желает поцеловать перстень курфюрста, но тот руки ему не даёт: брось, брось это, подойди ко мне, и манит, наклонись, а когда генерал склоняется к нему, вдруг начинает ощупывать его плечи.
— Ах, ты какой… Крепок ещё, крепок… — курфюрст оскаливается в радости, и генерал видит, что у того почти не осталось задних зубов. — Вон ещё какая рука. Камень, а не рука. Да… Но… Но вижу я, что ты уже не та скала, что был прежде… — Глаза старика изучают генерала. — Что, устал, уже поди, воевать-то?
— Начинаю уставать, — признаёт генерал.
— И седина вон… Седина, — он прикасается к вискам Волкова. — Время рушит даже таких как ты. Да… Время беспощадно, от него ни в каком доспехе не укрыться… — Он не выпускает руки барона. — И глаза уже не горят. А я помню, как они горели, когда первый раз тебя увидел. Ты взглядом своим обжигал, такая сила в тебе была, такая злость, страсть… О… Так ты хотел получить достоинство… Денег… Всего… Отправь тебя в ад, ты и туда бы пошёл… А сейчас вон как… Крепок ещё, но… Разжирел от своих побед. Жёны, жёны бесконечные… Уже поди не ты за ними бегаешь, а наоборот… Ну, так же? А ещё золото… Замок какой-то невозможный себе построил… Не от соседей же… Соседей своих ты в страх привёл, у них и помыслов против тебя нет, — старик смеётся. — Видно не доверяешь своему сеньору? Да?
— Ко всему надо быть готовым, Ваше Высокопреосвященство, — отвечает Волков.
— Ко всему… Ко всему, — соглашается с ним поп, и всё ещё разглядывая барона блеклыми глазами, и не отпуская его руки, снова интересуется: — А сколько же тебе лет, молодец? Сорок миновало уже?
— Миновало, монсеньор, к сожалению, миновало, — без особой радости сообщает ему Волков.
Тут, наконец, курфюрст Ланна выпускает его из рук и говорит монахине:
— Стул, сестра Матильда, кто-нибудь… Дайте же рыцарю божьему стул.
Та откладывает книгу и убирает со столика, что стоит подле кресла архиепископа, тарелку, то ли с густым супом, то ли с жидкой кашей. А священник же, сидевший за креслом курфюрста, встаёт и свой стул ставит к правому подлокотнику, поближе, и показывает генералу: прошу вас. А когда генерал садится, архиепископ берёт его за руку:
— Ну… Расскажи мне, как дело было в Винцлау. Хочу слышать всё из первых уст.
Волков думал, что отделается рассказом коротким, дескать, приехал графиню взял, замок нечистых поджог его да уехал. Всё. Но не вышло…
— Нет, нет… Расскажи, каковы те Тельвисы были. Каковы на вид, гадки ли или хороши собой, как у них в замке было, дурно, грязно, или нет, — требовал архиепископ, — всё рассказывай, всё, я тут с ума схожу, романы слушаю, так что давай, рассказывай.
Пришлось рассказывать и про замок, и про то, как перебили всех людей маркграфини, и про страшную ванну, и про богатство колдунов. И как шли в Швацц. И как там их встречали без особой радости. Курфюрст Ланна слушал внимательно, и всё время задавал вопросы. И Волков понял: сед старик, конечно, и немощен ногами, но взгляд его внимателен, и разум совсем не стариковский у него — твёрдый и неутомимый. И все иные, кто был в той зале, все слушали его внимательно, с большим интересом. И Волков тут увидел Агнес. Так в глазах той, от его рассказа, не только интерес был, в лице девы отпечаталось явное напряжение. Она слушала каждый звук, что произносил «дядюшка». Не отрывала от него горящих глаз. Рассказ о Тельвисах, было видно, тронул. Но она не посмела задать ни одного вопроса, слушала всё молча. А вот архиепископ вопросы задавал. И когда барон закончил рассказ, он и спросил:
— И что же ты думаешь? Отчего местные сеньоры не поспешили спасать маркграфиню?
— Тут причин полдюжины может быть, — отвечал генерал чуть подумав. — Может ждали, пока она в плену истомится и согласится на того жениха, что они ей предложат, может думали, что она сгинет там у Тельвисов, а они станут регентствовать над её дочерьми до самого замужества… А так как старшая была хвора, младшей до замужества ещё лет десять было, — Волков разводит руками. — Причин может быть множество, монсеньор.
— Верно, верно… Причин может быть много, — соглашается архиепископ.
А генерал ему и говорит:
— Поведение сеньоров — то не новость, а вот как повёл себя архиепископ Винцлау… — он качает головой. — Вот уж удивил, так удивил. В епархии его лютовали нечестивые, а он знай себе поживает в дворце своём, словно всё то его не касаемо. А когда я к нему приехал, так сказался в отсутствие, а сам ко мне экономку выслал для разговора. И экономка та, — барон делает многозначительную паузу, — уж и не знаю, что это за экономка такая, говорила с таким гонором, словно это она маркграфиня Винцлау, а я ей докучаю с просьбами.
— О брате Христофоре я слышал много всякого, прискорбного… — кивает ему в ответ Его Высокопреосвященство.
— Архиепископ Винцлау обременён большой семьёй, и старается для детей своих природных, а не детей из паствы. Говорят, служб вообще не ведёт, принцесса говорила мне, что он ни её саму, ни дочерей её не исповедовал, не причащал. Хоть и духовник их.
— Пастыри, что вышли из великих домов, пастыри никудышние. Политики, интриганы, стяжатели одни из алчнейших… — архиепископ качает седой головой. — "Духовники, проповедники, люди, горящие верой и ведущие за собой паству"… Нет… Это не про них… А люди истиной веры, что просты, так они никогда вершин не достигают. То извечная и большая боль, тяжкая рана нашей матери Церкви, от таких её сыновей. — Он замолкает в тяжёлом раздумии, и как бы позабыв эту тему продолжает расспрос: — А как тебе показалась сама принцесса?
— Её Высочество? — Волков секунду размышляет: — То женщина прекрасная, любящая мать добродетелей премногих.
— Ну, раз ты это про неё говоришь, а ты-то у нас в женщинах разбираешься, то поверим тебе. — Кажется, в словах его Волков разобрал иронию. А курфюрст ещё и добавляет: — А женился бы на ней? Женился?
Генерал смотрит на архиепископа удивлённо. И тот смеётся и похлопывает его по руке:
— Я шучу, шучу… Знаю я, что ты женат. И знаю, что с родственниками своей жены ты в больших раздорах.
— В больших… Сами знаете, Ваше Высокопреосвященство, графине пришлось искать приюта у вас от их лютости, — отвечает генерал.
— Да, да… Графиня мне рассказывала, плакала, когда вспоминала, до сих пор у неё страх не иссяк… Подлость Маленов всем давно известна. А что же герцог? — спрашивает курфюрст. — Как он на то смотрит? Может, это он так фаворитке отставленной мстит?
Волков не стал говорить архиепископу о последнем письме герцога к Брунхильде, скорее всего тот и сам о содержимом письма узнает, но и хулить своего сеньора не стал:
— Я говорил с герцогом, он сам возмущён был произошедшим. Но то его родственники, и посему он разрешил мне самому воздать им.
— И воздай, — кажется, архиепископ даже оживился, — воздай им всем по заслугам. — Он снова трогает руку Волкова и говорит проникновенно: — Ваша вражда, молодец, на века, нет у вас предлогов к примирению… Нету. И то, что племянник твой родом из Эшбахтов, и их титул забрал, и что ты, в пустыне эшбахтской развёл сад и богатеешь день ото дня — всё это только к большей их злобе будет. Уж поверь мне, старику. Поверь… Поверь… Эшбахты и Малены враждовать будут долго, и чем больше ты их сейчас изведёшь, чем больше их осиных гнёзд разоришь, тем меньше останется внукам твоим. Или ты думаешь, что малены, эти стаи подлых шакалов, не захотят вернуть себе графского титула?
Тут и спорить было не о чем. Если не отбить у них охоту, так малены непременно будут искать возможность извести молодого графа. И он, всё это понимая, кивает, соглашаясь с курфюрстом: вы несомненно правы. А тот и говорит ему: