Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 392)

Тут генерал достаёт письмо, и вертит его перед глазами красавицы: знаешь от кого это? И она берёт у него письмецо и едва развернув его небрежно кидает бумагу на стол: даже и читать не буду. И на непонимающий взгляд «брата» отвечает:

— Карл пишет. В какой раз уже.

— И тебе не интересно, что он пишет? — Удивляется генерал.

— Так я и так знаю, что он пишет. Хочет, чтобы вернулась.

— А откуда, ты же его письма в огонь кидала? На глазах его посыльных.

— Может кидала, а может и не кидала, — смеётся графиня.

И опять у генерала во взгляде непонимание: ну допустим, и что же ты думаешь делать?

— Возвращаться я не желаю, — заявляет красавица. — Выбрал он себе эту дуру молодую, так пусть с нею и милуется, а то, что с нею у него не всегда в постели ладно выходит, так это пусть его любовница волнуется.

— О чём это ты? — Волкову не верится в такие глупости.

— Да о том, что сила мужская уже у него не та, о том весь двор говорит, — и она добавляет с гордостью: — а со мной у него всё всегда выходило. Всегда. — Тут она шепчет так тихо, что генерал едва разбирает слова: — Зелье Агнес помогало. — И потом снова говорит громче: — Вот он меня назад и зовёт, прельщает всячески.

— И чем же прельщает? — Сразу интересуется Волков.

— Штауфенхольмом, — сразу отзывается Брунхильда. И снова в её словах слышится гордость.

— Так это… Новым его замком? — Этот день не престаёт его удивлять.

— Дворцом. Ему уже лет шесть кажется, в общем, он прельщает меня этим дворцом со всем поместьем вместе. — Она вспоминает: — Там место красивое. Дворец на озере стоит, ивы по берегу, а вокруг дворца сады. А в нём прекрасный зал для балов, а паркеты там какие… — Женщина улыбается.

Ивы, паркеты, сады… Всё это замечательно и прекрасно, но барона интересует главное:

— А сколько же в год приносит Штауфенхольм?

— Не знаю… — говорит красавица и добавляет небрежно: — Карл как-то говорил… Кажется, тысяч тридцать… Или что-то около того.

«Тридцать тысяч и прекрасный замок?»

— И что же ты? Не думаешь вернуться?

— Чтобы жить в деревне? — она корчит гримаску и высовывает язычок как от чего-то неприятного, и поясняет «брату»: — Он же зовёт меня не ко двору.

— А куда же? В поместье хочет тебя видеть?

— Именно что в поместье. При дворе меня его мегера сожрёт тут же. Она же меня со свету сжить мечтала, вы ведь не знаете, как она ко мне своих товарок подсылала, а те приходили со своим лакеями ко мне, жаровни приносили, чтобы мне лицо щипцами прижечь.

— Это… Герцогиня? — догадывается генерал и ужасался. — Это когда же такое было?

— Ещё в начале, когда Карл мне выделил флигель для жития при дворе, тогда и было… Угрожала мне… До меня Карл дамам юбки задирал, конечно, но никого так не приваживал, как меня… И жильё во дворце не давал, а потом про меня ей ещё и епископ, клоп зловонный, гадина, ещё в уши нашёптывал. Хорошо, что Карл им всем приказал помалкивать… А жене сказал, что отправит её саму от двора жить куда-нибудь в захолустье. — Это графиня вспомнила уже с удовольствием. — А с Карлом лучше не шутить, он просто так словами не разбрасывается. Тогда она и попритихла.

«Странное дело, герцогиня мою сестру травить обещала, лицо щипцами жечь, а меня и мою жену привечает как родственников. Хотя и про меня ей епископ Вильбурга должен был всякого наговорить. Вот и пойми этих высокородных баб?»

А Брунхильда продолжала:

— А когда ещё тот случай с молодым принцем приключился, так она снова взбеленилась, почуяла, змея, что Карл за меня не вступится, поклялась, что в замке мне живой не быть и письма мне с угрозами писала… обзывала всяко… Хотя молодого принца, я особо и не привечала, он таскался за мной, везде, ловил меня в коридорах, чтобы поговорить, пока отец не видит, подарочки дарил, да я не брала, а я тогда опечалена была, что герцог мне молодую предпочёл, так он и воспользовался… А потом ещё и хвалился, дурак… А уж мамаша его как тогда взбеленилась… — И тут на глаза женщины наворачиваются слёзы: — Дочерей мне от двора забрать не дали, а теперь пишут, что эта старая тварь от двора моих девочек убрала, отправила жить в монастырь. — Она смотрит на генерала теперь с негодованием. А потом смахивает лежавшее на столе письма на пол, словно это оно во всем виновато. — Я этого Карлу нипочём не прощу. И уж сидеть в деревне и ждать, пока он ко мне пожалует, чтобы я его кровь старую разгоняла? Нет, уж… Не нужен мне его Штауфенхольм. Мне… Мне теперь и в Ланне не дурно жить. Да и не кидаются на меня тут с ножами ещё. И из пистолетов в меня не палят.

И Волков в этом с нею соглашается: несомненно, пока здесь ей и графу будет спокойнее. И он спрашивает, скорее машинально, чем пытается её переубедить:

— И к герцогу ты не вернёшься?

— В деревню-то? Жить там и ждать пока Карл приедет, да осчастливит меня? — Она усмехается высокомерно: — Уж нет! У меня здесь вся неделя расписана обедами и ужинами, хожу по гостям и все ещё просят быть, даже не знаю к кому пойду, а кому откажу, потому как скучны…

И генерал её прекрасно понимает: ещё не стара, красива необыкновенно, мужи вокруг неё вьются, балы, ужины, комплименты, подарки… Жизнь интересна, а там в поместье что? Пусть даже и в прекрасном… И тут он интересуется:

— А кто же твой избранник?

— Он меня о том просил никому не говорить, — отвечает Брунхильда и добавляет злорадно. — А то вы ещё Карлу скажите, он беситься будет.

— Будет, — заверяет её генерал.

И тут же красавица продолжает с усмешечкой, видно эта мысль ей пришлась по нраву:

— Хотя, пусть побесится, он всё равно узнает… Виттернауф ему всё разузнает. Хорошо, скажу… Потом.

Она улыбается, явно довольна тем, что курфюрсту сия весть придётся не по нраву.

«Потом? Ну, потом так потом. Видно, с любовником хочет посоветоваться на сей счёт».

Может она и права, что не спешит раскрывать своих сердечных секретов. Поумнела, конечно, графиня фон Мален, жизнь научила, но генералу нужно привезти от неё ответ герцогу, и он говорит:

— Курфюрсту надо будет непременно ответить, — а Брунхильда глядит на него дерзко, и тогда он поясняет: — я скажу, что писать. То для нашего общего дела будет нужно. Но то письмо должно быть написано твоею рукой.

— Как пожелаете, братец, — говорит Брунхильда покорно, хотя глаза её ещё горят огнём негодования.

У него ещё множество вопросов: и про дела Агнес, и про местных нобилей, и про нового её мужчину, но ему пора, надобно ещё ночлег приличный найти, и он поднимается:

— Я, как найду ночлег, как устроюсь, так тебя призову к себе. Ты уж приходи.

— Так только позовите, все приглашения отложу, к вам поеду, — отвечает Брунхильда и тоже встаёт, высокая, статная, локоны пшеничные из-под чепца выпадают. Красавица целует барона в щёку целомудренно, как сестра. Но притом обнимает весьма страстно и шепчет ему: — Уже жду, когда же позовёте.

И она идёт за ним, а он вдруг останавливается и говорит:

— Письмо от герцога брошено валяется. Ты что, так его и оставишь? Слуги прочтут же.

И тут Брунхильда, глядя на генерала хитро посмеивается, и повиснув у того на руке, тихо говорит:

— Когда… Кое-кто узнает, что принц Карл меня соблазняет поместьем со дворцом… Так щедрее будет… И расторопнее.

«Она точно стала умнее, это несомненно».

Перед тем как уехать, барон тепло попрощался с «племянником» и обещал мальчику, что скоро непременно приедет к нему ещё.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 34

⠀⠀

Волков ехал по городу, смотрел на дома и людей… Может и несла его карета по местам хорошим, но всё равно казалось ему, что город с его последнего раза изменился. И чище, вроде, стал и ярче. И молодые женщины не стеснялись его взгляда, глаз не отводили, а ещё и улыбались ему приветливо, а то и делали реверанс.

«Город хорош, богат. Не мудрено, что графиня отсюда не хочет уезжать в деревню, даже в такую как Штауфенхольм».

Когда-то он останавливался в «Трех висельниках». И тогда трактир казался ему очень приличным. Да вот только сколько с тех пор миновало лет… Теперь он и во двор заезжать не стал. Взглянул и сказал:

— Леманн, спросите у хозяина, где тут поблизости хороший трактир?

И выяснив всё — поехали они дальше. Нашли, наконец, такой постоялый двор, какой генералу пришёлся. И комнаты там были не плохи. Мебель, перины без клопов, хорошие простыни… Он снял две: себе одну, и вторую людям своим. И заплатив за два дня талер восемьдесят, вспомнил, как когда-то в «Трёх висельниках» возмущался тому, что хозяин за две коморки просил у него семнадцать крейцеров. Как далеки были те времена…

Он с удовольствием переоделся в простую одежду, и думал о том, чтобы послать карету за Брунхильдой. Но не смог, стало барона клонить в сон, дорога всё-таки утомляла. И он заснул не ужиная, без всяких сонных капель, хотя в его комнате было довольно душно.

И хорошо, что рано лёг. Солнце ещё не встало, ещё крикливые молочники не развели молоко, а генерал уже поднялся и был весьма бодр. Умывался, одевался, ждал, пока ему подадут завтрак, и Гюнтер сварит кофе, и звал к себе Томаса Леманна.

— Помните дом графини?

— Да, сеньор. Найду, — кивал молодой человек.

— Седлайте коня, езжайте к госпоже и скажите, что я остановился в трактире «У хитрого Вильгельма», что на Кирпичной улице. Чтобы она знала где меня сыскать. Скажи: утром и днём буду занят, но возможно, заеду к ней на обед.