Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 380)

⠀⠀

⠀⠀

Времени у него было мало, так что задерживаться в Малене он не стал. На следующее утро позавтракал у епископа, который его успокоил и обещал сделать всё, что нужно, если юный принц явится в город. А потом навестил Хуго Фейлинга — нельзя было пренебрегать семьёй, которая проливала за графиню и «племянника» кровь. Нужно, конечно, было встретиться и с сенатором Виллегундом — проведать того, чтобы не забывал, кому он обязан своим новым местом, и с капитаном ополчения Вайзеном, на предмет нового дела против речного разбойника. А ещё повидаться с кредиторами, эти господа, как и всякие заимодавцы, помимо денег ждали от него успокоений, уверений, что у генерала всё хорошо, и что с долгами должник непременно расплатится. Но барон торопился. Потом, потом… И покинув город, он ещё до темноты вернулся в свой, ставший уже родным, Эшбахт.

А там, несмотря на ночь, у него были посетители. Старина Ёган и серьёзный, если не чопорный, управляющий Кахельбаум были первыми. И сразу он начал с вестей плохих:

— Пшеница сгорела, господин.

— Дьявол, — лишь и мог сказать на то барон. Но он и сам понимал, что такое случится.

— Из всего посеянного соберём лишь половину, на полутора тысячах десятин и того не будет, — Продолжает Ёган. — Едва ли соберём половину от прошлогоднего. Если ячменя как-то соберём… И ржи соберём… Но на этот год без мы без пшеницы.

— И без овса, — добавляет Кахельбаум. — И без хмеля.

— Ах, да… Хмеля не будет совсем, — вспоминает старый слуга. — Погорел весь на корню.

Волков вообще-то очень рассчитывал на урожай этого года. Он молчит и думает о том, что Бог его опять милует: «Как вовремя продался дом в Фёренбурге. Выручил с долгами в этом году». Но по большому счёту дом лишь отсрочил его денежные проблемы. Уже следующей весной ему надо будет гасить некоторые займы. И это будут уже не проценты. А тут его от этих нехороших мыслей отвлекает управляющий:

— Господин барон, но в общем-то дело не совсем плохо.

— И что же у нас хорошего? — невесело интересуется господин Эшбахта.

— Я был вчера в Амбарах, смотрел наши склады, заодно поговорил с купцами, что там грузились… — Волков смотрит на него выжидательно. — Цены на пшеницу уже растут. В прошлом году было восемьдесят, восемьдесят пять крейцеров за пуд, и талер зимой, а нынче северяне дают за пуд уже талер двадцать.

— То есть ждать до февраля предлагаете? — Интересуется Волков.

— До февраля, до марта, — соглашается с ним Ёган. — Уверен, к весне будет два с половиной талера. Пшеницы-то нигде нет, ни у нас, ни во Фринланде… Пусто, всё погорело. А вот склады у нас есть. Надо бы ещё пару амбаров, да начать у нашего мужика сейчас скупать пшеницу, и мы зимой все потери отобьём.

— Да… — теперь поддакивает Ёгану Кахельбаум. — И не только у нашего мужика скупать, у всех в графстве и во Фринланде всё скупить. И мы ещё наживём серебра на этом неурожае.

«Люди такие разные, а вон как спелись».

— Ну, ладно, — наконец произносит генерал. — И сколько денег нужно на вашу затею?

— Ну, тысяч восемь-девять, у меня ещё есть три тысячи триста монет в казне, — говорит Кахельбаум. — Два новых амбара поставим за неделю, а пока начнём заполнять те, что пустые.

«Как у них всё просто. Восемь тысяч или девять». Но в общем, мысль была правильной. Они давно придерживали и пшеницу, и овёс до зимы, склады на берегу позволяли её хранить до лучших цен, но то больше для прибытка, а в этом году для того, чтобы хоть своё взять. Пожалуй, ему нужно было найти деньги.

— Хорошо, ставьте новые амбары и начинайте скупать зерно на те деньги, что есть, — решает генерал. И вспоминает: — Ров с севера, у замка, закончили?

— Всё закончили. Я сам всё померил. Глубокий, как надо, — отвечает ему Ёган. — Теперь уже пусть мастера начинают, а то кирпич-то мужички приворовывают понемногу. Как не гляди, а всё равно тащат.

— И куда ты теперь будешь гонять мужиков на барщину?

— Буду копать канавы до самого замка. От холмов до реки, от холмов до реки… Осушу всё, там, у замка, будут хорошие луга получаться, там низина, там трава даже сейчас не выгорела. А через недельку уже и уборка.

— Хорошо, — соглашается Волков.

Разговор они закончили уже ночью, но лечь спать сразу у генерала не вышло, жена так его и не дождалась — ушла в спальню, так как во дворе появился полковник Брюнхвальд. И барон слышал, как тот справляется у слуг:

— Не спит ещё господин?

— Гюнтер, — говорит тогда Волков. — Скажи полковнику, что не сплю. Пусть заходит.

— А мне Михель говорит, видел карету барона, — рассказывает Карл, входя в гостиную.

Товарищи тепло поздоровались, и сели поговорить за вином. И говорили они о делах, и генерал был очень рад своему боевому товарищу, ведь ему он мог рассказать о своих планах и сомнениях. По сути, этот старый солдафон был единственным человеком, с кем он мог поделиться. Ведь Ёгана и Брунхильду он считал не очень умными, им лишнего говорить было нельзя, а Сыч был слишком хитрым. В общем, только Карлу он мог рассказать и про визит молодого принца, и про странные разговоры с принцем старшим, и про его планы насчёт поездки в Ланн. Сам же полковник рассказывал ему о том, что в его отсутствии Вепрь пограбил ещё одного купчишку на реке.

— Из Нижних земель.

— Слава Богу, что не из горцев и не из Фринланда, — вздыхал генерал.

— Но теперь он засядет в один из замков Маленов, и в каком именно, нам не узнать, и будет ждать пока вы снова отъедите, друг мой, — продолжал Карл. — Но я уже знаю, что он вылезет снова. Леманн нашёл его лодки, но забирать их не стал. Правильно сделал. Они у затонов в самых болотах. Там места глухие. Вепрь выползет, как только вас тут не будет, и я побью его прямо на реке. — Брюнхвальд говорил это уверенно. — Он уже всем тут осточертел.

— Живым его надо брать, Карл. Не забывайте о том.

— Постараюсь, но как вы и придумали, буду бить его лодки картечью из засады. А картечь… Сами знаете.

— Тем не менее постарайтесь взять живым, я обещал герцогу притащить его на суд в цепях. Нам лучше его не убивать.

— Понимаю. Буду стараться, — соглашается полковник.

И тут Волков вдруг вспоминает:

— А Максимилиан, он…

— Я же говорил вам, он уехал проведать мать, — напомнил Брюнхвальд.

— Да, я помню… И ещё не приехал?

— Что-то задерживается, хотя должен был уже вернуться, — соглашается Карл. И так как дальше продолжать разговор было уже невежливо — полночь миновала, он стал прощаться.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 25

⠀⠀

Утром барон позавтракал и пил уже вторую чашку кофе. Пьёт и смотрит на своих людей. Нет, Фридрих Ламме, по прозвищу Сыч, не собирался снова становиться товарищем своему помощнику Герхарду Альмстаду из Гровена по прозвищу Ёж. Явились они вместе, но Фриц подчёркнуто сел по другую сторону от Альмстада, а когда тот подумал пересесть к нему, Сыч рявкнул:

— Усядься, ты уже, чёрт ушастый!

Ёж послушно сел, а Волков, глядя на своего старинного помощника, подумал: «Вот дурак, не успокоится всё! Обиделся на ровном месте. Не понимает, что ли, что эта бабская вражда мешает делу!?» Но пока заводить разговор об этом не стал. Сначала главное.

— Того крикуна, что возводил хулу на графиню, мы… — Тут Фриц демонстрирует жест, показывающий, как он что-то сгребает, — схватили, экселенц.

— Кто он, как звали его? — сразу уточнил барон.

И так как Сыч стал вспоминать, заговорил Герхард Альмстад:

— Уверял нас, что его настоящая фамилия Готлиб.

— Да, да, — вспомнил Фриц Ламме. — Готлиб, Готлиб… А работал он… На одного адвоката по имени Альбин. Кристоф Альбин.

— Работал? Как работал? — сразу насторожился генерал.

И его настороженность возросла, когда Фриц и Герхард переглянулись и Сыч кивнул своему помощнику: ну, давай, рассказывай. И тот стал говорить:

— Экселенц, это вышло случайно, мы его даже и не начали ещё спрашивать, как надо, а он покраснел, надулся и отдал Богу душу, — объяснял Ёж.

— Да, что там… Эта сволочь была на редкость хлипкой, — Сыч пренебрежительно махнул рукой.

— А ну, говорите, дураки, что вы с ним сделали… — Волков смотрит то на одного, то на другого, и решает. — Сыч, ты говори!

— Да не мы это… — Сразу начал Фриц. — Как вы и велели, я взял с собой этих дуроломов из ваших, — он явно имел в виду кого-то из солдат. — Оли Кройса и Генрика Шовеншвайна. А этот Шовеншвайн истинная и очень опасная свинья, как выяснилось… Когда этот дурак, рыночный болтун Готлиб, стал блеять что-то и путаться в рассказах, а ещё ныть, чтобы его не убивали, этот тупой Шовеншвайн и говорит: я знаю, что с этим подлецом делать, и хватает его за мизинец… И раз… Был и нету… Брызги крови, да костяшка белая торчит… Всё! Я даже и крикнуть ничего не успел, как он выхватил свой солдатский нож, и отхватил ему мизинец. И глазом никто моргнуть не успел, пальца как не было, вот какая у этого дурака, насчёт пальцев, ловкость необыкновенная. Экселенц, вы не поверите, о… — Фриц качает головой, вспоминая что-то ужасное, — нас всех окатило кровью, как будто не палец хлипкому дураку отрезали, а рубанули топором по шее борова-трехлетку. Как из ведра во все стороны плеснули! А этот недоумок ещё и орать начал. Иисус Мария! Понятое дело, палец это малость больновато. Тут иной раз просто прищемишь — так орёшь, а тут тебе его обкорнали под корень. Вот он, понятно дело, и ревёт! А на дворе что? На дворе вечер, тихо вокруг, мы в взброшенном доме, но люди-то ещё по улицам ходят, пришлось ему пасть шапкой чуть прикрыть, чтобы не визжал. А он же шевелится, сволочь, и кровищей из обрубка меня поливает…. Я думаю: не приведи Господь со стражей на обратной дороге встретиться… Но терплю, рот ему держу. Прикрыл и держу, а сам у этого дурака Шовеншвайна и спрашиваю: осёл ты Фринландский, ты что творишь? А он мне, так мол и так: говорит, мы всегда так пленных пытаем и кольца с пальцев у них так срезаем, говорит, то дело обычное. Обычное, говорит, дело! Я ему говорю, дубина, мы же не на войне, мы в городе! Понимаете, экселенц? Мы посреди города, стража на соседней улице… А он людям пальцы режет, когда их нужно было пытать тихохонько, без шума и пыли. Неспеша. Он бы и так всё выложил бы. А этот… — Ламме машет рукой. — Солдафон, одно слово. Угораздило же меня его с собой взять. А на вид такой приличный человек… Одет всегда чисто. Пьяным никогда его не видал. Жена такая приятная женщина. Чёртов мясник!