Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 30)

Статус «освободителя» политических заключенных был важен во многих отношениях. Бывшие каторжане и ссыльные обращались к министру юстиции со всевозможными просьбами. Между тем многие из них в это время вливались в ряды новой политической элиты революционной страны, пользовались авторитетом как «борцы за свободу», а значит, установление деловых и личных отношений с ними становилось и важным ресурсом. В адрес Керенского направлялись существенные денежные средства для помощи «пострадавшим политическим». Так, 4 марта Комитет съездов представителей акционерных коммерческих банков единогласно постановил вручить на эти цели министру юстиции 500 тысяч рублей. Правление Русско-Азиатского банка также поручило А. И. Путилову передать Керенскому 500 тысяч рублей в пользу «бывших политических»[357]. Информация об этих пожертвованиях появлялась в газетах – тем самым читатели приглашались поступать схожим образом: помогать бывшим узникам «старого режима» с помощью влиятельного министра, авторитет которого подтверждался подобными действиями предпринимателей.

Общественное мнение приписывало лично Керенскому и многие популярные меры, принятые всем Временным правительством; этому могло способствовать среди прочего то обстоятельство, что иногда общие решения оформлялись и подписывались министром юстиции. Некоторые же мероприятия правительства первоначально разрабатывались в Министерстве юстиции, что также укрепляло авторитет главы ведомства. Например, многие считали, что министр сам провел амнистию, отменил смертную казнь, хотя в действительности это решение соответствовало общей программе Временного правительства. В адрес Керенского направлялись восторженные резолюции, такие образы тиражировала пропаганда сторонников министра юстиции. Его биограф О. Леонидов писал: «За недолгое управление Министерством юстиции Керенский совершил акты чрезвычайной исторической важности: навсегда отменил смертную казнь в России и тем поднял русское правосознание на ту высоту, которая среди взбаламученного моря страстей светит ярким нравственным маяком»[358].

Весной 1917 года по многим вопросам, входившим в сферу компетенции министра юстиции, в обществе существовало некое согласие. (Эти предметы общественного внимания никак нельзя сравнить с вопросами о войне и власти, которые уже тогда вызывали острые дискуссии.) В эйфорической атмосфере марта многие с умилением наблюдали, как на свободу выходят уголовные преступники, зачастую воспринимавшиеся в качестве тех «узников режима» и «жертв общественного строя», которые неизбежно переродятся в добродетельных граждан в благотворных условиях революции (и нередко заключенные давали подобные обещания). Такие случаи действительно встречались: одни бывшие уголовники шли добровольцами на фронт, а другие – становились политическими активистами. Однако многие «жертвы старого режима» вскоре возвращались к преступным промыслам, чему немало способствовало общественное неустройство тех дней. Преступников-рецидивистов революционной поры через некоторое время стали иронично именовать «птенцами Керенского»[359]. Весной же такое развитие событий многим казалось невероятным: вера в «чудо революции», делающей из закоренелых преступников сознательных граждан новой России, эйфорическое сознание, в распространении которого не последнюю роль сыграл и сам министр юстиции, – все это было еще очень сильно.

Керенский вошел в историческую память как политик, подменявший насущные дела красивыми словами. Уже в 1917 году, через несколько месяцев после Февральской революции, его именовали «фразером», «болтуном», «говорителем», наслаждающимся собственным красноречием. Однако в первые месяцы революции именно министр юстиции воспринимался как необычайно работоспособный государственный деятель, эффективный администратор, человек дела, который не тратит лишнее время на слова.

Петроградская «Маленькая газета» тогда превозносила его деяния. 7 марта, через пять дней после образования Временного правительства, в этом издании появилась статья, так характеризовавшая деятельность министра юстиции:

Он был маловыдающийся депутат по своим речам: в них мало было красочных слов и образов. Но зато он всегда был на месте в пылу горячего боя… Натура, видимо, ярко активная, хотя и не столь «словесная»!

Первые шаги его как министра показывают, что мы потеряли в нем рядового депутата Государственной думы и нашли во сто раз редчайшее и ценнейшее – цельную и честную государственную личность!

Его первые шаги – смелы и энергичны. <…>

И Керенский, с увлечением делающий эту творческую работу, эту смелую замену старого смелым и для всех радостным новым, и делает то, что страстно ждет от нового правительства народ.

Таков и должен быть «отличный министр»[360].

При этом авторы «Маленькой газеты» весьма критично относились к иным министрам Временного правительства, а некоторых глав ведомств и вовсе считали совершенно непригодными для своих постов[361]. В таком контексте восторженная оценка министра юстиции в подобном издании представляется особенно значимой. Показательно, что французский посол, который вряд ли был знаком с содержанием бульварной газеты, также противопоставлял молодого политика его коллегам по кабинету: «Только один из них, кажется, человек действия – министр юстиции Керенский»[362].

Сообщения многих газет той поры передавали лихорадочный ритм Керенского: постоянный прием делегаций и отдельных посетителей, подготовка важных документов, совещания, продолжающиеся и днем и ночью, выступления в разных частях города, поездки по стране… Корреспондент, посетивший министра в его кабинете, так описал его нагрузку: «Как он сам подтверждает, прошел день с бесчисленными делегациями, сотнями бумаг, молниеносными поездками по городу»[363].

Одесский журналист, побывавший в Петрограде, сообщал своим читателям, что «вездесущий и недремлющий» Керенский, обладающий уникальными способностями, «работает за десятерых», совершая чудеса революционного творчества, организуя новый строй и пробуждая революционный энтузиазм: «Это какой-то маг. Но только маг, работающий не ловкостью и проворством рук и языка, а железной выдержкой и прозорливостью. <…> Керенский везде. С горящими, пьяными от переутомления и бессонных ночей глазами и желтым, изможденным лицом, внезапно появляется он всюду, внося порядок, успокоение и даже радость». Восторженный журналист провозглашал: «Слава вездесущему!»[364]

Показателен и шарж художника Н. Радлова, опубликованный в журнале «Новый Сатирикон». Керенский представлен покупателем в часовом магазине, которому срочно требуются часы с 30-часовым циферблатом: «По нынешнему времени да по моему министерству – с 24 часами не обойдешься… Не хватает!»[365]

Сторонники Керенского подчеркивали, что с его приходом стиль работы Министерства юстиции совершенно изменился. Саратовский юрист, представитель «молодой адвокатуры» и депутат местного Совета, рассказывал о своей поездке в Петроград. Протокол так зафиксировал его отчет:

…в Министерстве юстиции… все резко изменилось… царствуют такие нравы и обычаи, о которых и мечтать нельзя было в дореволюционное время. Товарищ Керенский перегружен работой, и роль его чрезвычайно трудна и ответственна – он является точкой опоры, с одной стороны, революционного правительства, а с другой – народных масс, и пока в министерстве находится товарищ Керенский – защита интересов всех трудящихся вполне обеспечена…[366]

Уже первые выступления министра позволяли составить впечатление об основных направлениях его деятельности. В то же время различные общественные группы формулировали свои пожелания и требования к главе ведомства. Посланные в марте поздравления в адрес Керенского и обращения к нему позволяют составить представление об этих ожиданиях. Некоторые формулировки подразумевали, что деятельность министра будет принципиально отличаться от действий его предшественников. Его называли, например, «первым министром народной совести»[367], «министром справедливости»[368], «министром справедливости и нового правосудия»[369].

Заключенные разных тюрем просили, даже требовали своего скорейшего освобождения. Так, узники Астраханской тюрьмы обращались к министру юстиции: «…шлем приветствие новому правительству и в лице Вашего Высокопревосходительства приветствуем зарю правды и беспристрастия в суде. Со слезами раскаиваемся в прошлых прегрешениях и как жертвы бесправия ныне, в светлые дни России, просим освободить нас и дать возможность вступить в ряды войск для защиты отечества»[370].

Иногда обитатели тюрем не просили об освобождении прямо, но сам тон их писем предполагал, что революция, конечно же, принесет свободу всем узникам. Автор письма, составленного от имени уголовных заключенных Саратовской губернской тюрьмы не позже 9 марта, хорошо владел политическим стилем, который выражал чувство всеобщего энтузиазма:

Светлая заря занялась! Россия свободна! Веками страдавшая русская душа, не вмещая полноту счастья, замерла. Полились радостные слезы. Целуем руки рабочих, солдат и членов Государственной думы, боровшихся за свободу, честь и величие дорогой родины. <…> Приветствуем вступление во Временное правительство нашего любимого саратовца Александра Федоровича Керенского, неутомимого борца и защитника обездоленного народа и его свободы[371].