Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 28)

Влияние молодого министра во властных институтах было прежде всего следствием его огромной популярности в стране, «на улице»: «С самого начала Керенский был центральной фигурой революционной драмы и единственный среди своих коллег пользовался явной поддержкой со стороны масс», – вспоминал британский посол[337]. Показательно, что дипломат отметил особое положение министра юстиции еще в первом Временном правительстве, связав это с влиянием политика на общественное мнение. К ретроспективным оценкам современников следует относиться осторожно, но публичные выступления министра юстиции действительно привлекали огромное внимание и он был настоящим любимцем прессы. Это укрепляло его позиции в правительстве, в переговорах с Советом и помогало ему выполнять политически важную роль объединителя.

Но и «соглашательство», и «балансирование» Керенского определялись не только тактическими соображениями. Подобная позиция была для него принципиальной, она соответствовала и его идеалам, и его настроениям, и его характеру. Он пытался воскресить общенациональное единство даже тогда, когда для этого уже не было никаких условий, – накануне падения Временного правительства, когда разочарование идеей коалиции становилось чуть ли не всеобщим. Весной же 1917 года многие факторы делали роль объединителя и востребованной, и популярной.

Керенский воспринимался как особый политик: в той части политического спектра, которую он занимал, не было лидеров, равных ему по масштабу. Никакой другой деятель не пользовался таким влиянием у «улицы» – влиянием, придававшим ему вес в элитных соглашениях. Этот статус незаменимого политика был очень важен при создании того образа уникального вождя-спасителя, который сложился в июне.

Авторитет же, необходимый для выполнения востребованной роли «примирителя», создавался и благодаря тому, что Керенский быстро заслужил репутацию делового и эффективного министра, «министра-демократа», революционного министра.

2. Вездесущий «министр народной правды»

В 1917 году была издана серия почтовых карточек, на которых изображались видные деятели Февраля – все министры Временного правительства, председатель Государственной думы М. В. Родзянко, председатель Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Н. С. Чхеидзе[338].

Художник Кущенко, создавший эту серию, в верхней части каждой карточки поместил портрет соответствующего политика, а в нижней ее части – иллюстрацию, символизирующую род его занятий, сферу деятельности. Обычно иллюстрация представляла собой композицию с изображением людей, представителей узнаваемых профессиональных или культурных групп. Художник помещал портрет на фоне пейзажа, обозначающего род занятий данного политика. Для Родзянко это многолюдная и разнородная толпа перед зданием Таврического дворца, украшенного огромным красным флагом; для Чхеидзе – рабочий и солдат, которые пожимают друг другу руки на фоне узнаваемых зданий казармы и фабрики. Под портретом обер-прокурора Святейшего Синода, В. Н. Львова, – богомольцы перед храмом; под изображением государственного контролера И. В. Годнева – представители разных общественных классов и сословий, внимательно изучающие приходные и расходные статьи государственного бюджета.

Род же занятий нового министра юстиции и генерал-прокурора символизировало горящее здание современной тюрьмы, строения которой напоминают знаменитые петроградские «Кресты». Для художника деятельность А. Ф. Керенского должна была, по-видимому, заключаться в революционном уничтожении мест заключения. Нет никаких оснований считать, что сам Керенский предполагал предать огню все тюрьмы. Однако художник не был одинок, когда именно так видел миссию нового министра юстиции.

Автор этих строк в 1991 году имел возможность говорить с А. М. Майской, которая с волнением вспоминала первые дни революции. Родители ее были убежденными членами Бунда, свою мать моя собеседница называла «верующей социалисткой». Свержение монархии члены этой семьи приняли восторженно, но, когда они узнали, что в новой России еще не уничтожены тюрьмы, «верующая социалистка» воскликнула: «Это не моя революция!»

Подобное свидетельство современницы событий подтверждается и другими источниками. Многие жители России полагали, что великая революция вызовет не только политические, экономические и социальные преобразования, – они ждали глубокого и немедленного нравственного переворота. Они искренне считали, что благодетельное воздействие великой революции приведет к полному искоренению любых проявлений преступности, а это сделает ненужными места заключения. Появлению же таких завышенных ожиданий могли способствовать полные энтузиазма выступления видных лидеров Февраля: «Мы должны создать царство справедливости и правды», – заявлял сам Керенский[339].

Уничтожение тюрем и гауптвахт происходило в ходе революционного штурма власти во многих городах: в первые дни революции повстанцы стремились не только освободить узников царизма, не делая при этом исключения для уголовных преступников и агентов враждебных держав, – они стремились полностью разрушить «темницы», сломать все оковы, сжечь свои «Бастилии». В царстве «свободы вечной» тюрьмам места не было. Горящие места заключения в Петрограде (Литовский замок, полицейские участки), Шлиссельбурге, Ревеле, других городах стали яркими визуальными символами революции, их фотографировали как местные достопримечательности, изображали на почтовых карточках. Порой же полная ликвидация тюрем мыслилась и как необходимое предварительное условие наступления «нового мира»[340].

Подобные утопичные, эйфорические, «пасхальные» настроения свидетельствуют о тех несбыточных надеждах, которые многими восторженными современниками возлагались на молодого министра юстиции. И странным образом даже через несколько месяцев наивные энтузиасты революции нередко продолжали оставаться его горячими поклонниками. Это было связано и с тем, как действовал Керенский, и с тем, как представлял он свою министерскую деятельность, и с тем, как его деятельность воспринималась.

В настоящем разделе будут рассмотрены те образы министра юстиции, которые создавали сам Керенский, его политические друзья и его оппоненты, люди разных убеждений и разных сословий, обращавшиеся к министру.

Кандидатура Керенского, как уже отмечалось, фигурировала в различных списках возможного состава правительства, ходивших в либеральных и радикальных кругах еще в канун революции. Но, по свидетельству видного кадета И. В. Гессена, на окончательное решение о привлечении Керенского во Временное правительство повлияло и то обстоятельство, что он уже играл видную роль в Петроградском Совете. Его имя появляется в наброске состава правительства от 1 марта, хотя наряду с ним в это время обсуждалась также другая кандидатура на тот же пост министра юстиции – кадет В. А. Маклаков (он был одним из комиссаров Временного комитета Государственной думы в этом ведомстве)[341]. Значительный авторитет Керенского, необычайно возросший в дни Февраля, был важен как средство для придания большей легитимности полномочиям Временного правительства.

Подобное использование репутации популярного политика было продемонстрировано уже днем 2 марта, когда лидер конституционных демократов П. Н. Милюков в Екатерининском зале Таврического дворца представлял собравшейся там разнородной и радикально настроенной публике состав министров только что созданного Временного правительства[342]. Его слушатели выражали недовольство тем, что оратор перечислял лишь представителей «цензовой» общественности. И как раз в этот момент лидер кадетов назвал имя Керенского – очевидно, предполагая, что упоминание имени радикала, известного вызывающими выступлениями в Думе и решительными действиями в предыдущие дни, будет встречено возбужденной аудиторией с одобрением и изменит ее отношение к формируемой власти:

Но, господа, я счастлив сказать вам, что и общественность нецензовая тоже имеет своего представителя в нашем министерстве. Я только что получил согласие моего товарища А. Ф. Керенского занять пост в первом русском общественном кабинете.

Заявление это было встречено бурными рукоплесканиями. Отношения между двумя политиками были непростыми (а впоследствии еще более осложнились), однако в затруднительной ситуации Милюков счел нужным назвать Керенского своим «товарищем» – это способствовало завоеванию симпатий разгоряченной толпы. Показательно также, что Милюков, опытный оратор, стал развивать свой успех у слушателей, красноречиво описывая основные направления будущей деятельности нового министра юстиции:

Мы бесконечно рады были отдать в верные руки этого общественного деятеля то министерство, в котором он отдаст справедливое возмездие прислужникам старого режима, всем этим Штюрмерам и Сухомлиновым. (Рукоплескания.) Трусливые герои дней, прошедших навеки, по воле судьбы окажутся во власти не щегловитовской юстиции, а министерства юстиции А. Ф. Керенского.

Праведный суд революционной юстиции должен свершиться, официальное судебное решение станет подтверждением того приговора, который общественное мнение уже заранее вынесло «слугам старого режима», и Керенский в силу уже сложившейся его репутации будет гарантом того, что «возмездия» им не избежать. Именно это и желали услышать собравшиеся: слова Милюкова, по свидетельству репортера, были встречены бурными, продолжительными рукоплесканиями и громкими криками одобрения. На такую реакцию, надо полагать, опытный оратор и рассчитывал[343]. И в иных случаях политики разного уровня стремились решать стоявшие перед ними задачи, ссылаясь на авторитет популярного политика. Подобные многочисленные ссылки влиятельных и известных современников еще более укрепляли авторитет Керенского.